Пленники Раздора

Гулкое эхо сорвавшегося Дара разошлось по Цитадели, оглушая. Волна Силы пронеслась, встряхнув каждого Осенённого Крепости. Наверху уже вскинулись креффы, уже оружаются. А этот говнюк никуда не денется. Поймают. Главное людей предупредить, чтобы не высовывались, вон, в нём силища какая…

После дня работы на поварне девушки устали, словно чернавки. С раннего утра до позднего вечера три подружки крутились, как белки в колесе, едва-едва успевали оборачиваться под окрики старшей кухарки. То репы начистить, то лук накрошить, то крупу перебрать, то посуду помыть.

Клёна сызмальства помогала матери, но одно дело на троих-четверых чугунок напарить, а другое — на прорву молодых здоровых парней, которые едят, словно последний раз в жизни.

А Матрела посмеивалась, мол, ничего, обвыкнетесь, девоньки.

На счастье «девонек» тяжелую работу поручали молодшим послушникам — они выносили помои, таскали воду и дрова на истоп. Но и без того работницам хватало дел. Так что к вечеру, употевшие, раскрасневшиеся они только и мечтали, что об отдыхе.

— Уф, аж ноги гудят, — Нелюба опустилась на лавку и убрала с потного лба выбившиеся из косы волоски. — Надо в мыльню сходить, а то, словно в бороне весь день ходила — так упрела.

— Да-а-а… — мечтательно протянула Клёна. — И одежу надо взять, простирать.

— Давайте за чистым сходим и у входа на нижние ярусы встретимся.

Перебирая Клесховы рубахи, девушка наткнулась на стоящий в углу сундука кувшинец. Наткнулась и оцепенела. Взяла в подрагивающие руки, погладила глиняные бока, словно не сосуд в руках держала, а живое что-то, родное… Потому что кувшинец был из дома. Дарина обычно снимала в него сливки. Вот и крохотный скол на горлышке — это Эльха стукнул, когда в бадье полоскал.

Клёна смотрела на столь знакомую ей вещь, а та казалась нелепой и неуместной в стенах Цитадели. Вот и всё немудреное наследство, которое осталось от некогда счастливой семьи: шаль старая да этот кувшинчик, на дне которого что-то плещется.

Девушка сняла заботливо обмотанную тканью крышку и понюхала содержимое сосуда. Пахло травами — терпко и горько. Надо будет спросить у отчима, что там такое, неужто мамино?

А пока она убрала кувшинец обратно и обложила чистыми рубахами. Не разбился бы. И тут же встрепенулась, идти пора! Нелюба с Цветой, поди, заждались.

Спускаясь вниз, Клёна молилась, чтоб не попалась на пути Нурлиса. Впусте. Та выкатилась из какого-то угла и заскрипела:

— Ты чего тут колобродишь на ночь глядя? Нет бы спать шла, зеленая вся, ажно жилы, вон, сквозь кожу просвечивают. Так нет, ходит…

— Да я помыться, — виновато ответила девушка. — И не поздно ещё, только-только стемнело.

— Не поздно ей, — ворчливо отозвалась старуха.