Галоша для дальнего плавания

Место там было темное, гнусное, вечно толклись какие-то подозрительные типы, бомжи проводили время, рассевшись на ящиках возле теплой стенки, и прошлой зимой одного мужчину вообще пырнули ножом, хорошо, что не до смерти…

— Кузя! — слабым голосом крикнула Дарья Ивановна.

Ей показалось, что за гаражами мелькнула тень, она уловила неясное движение.

— Кузенька! Иди сюда! Домой пора!

Шаги послышались совсем близко, из-за гаражей вышел крупный сутулый мужчина средних лет. Тусклая лампочка в проволочном наморднике осветила хмурое лицо мужчины и кривой, плохо заросший шрам на левой щеке.

Мужчина ожег Дарью Ивановну взглядом, та в испуге отшатнулась. Мужчина прошел мимо, едва не задев ее плечом.

— Собачку не видели там, пекинеса? — спросила она вслед, но мужчина не ответил.

«Пойду домой, — решила Дарья Ивановна, — пускай хозяйка что хочет делает, сил моих больше нету по дворам мотаться! Или в темном углу прирежут, или сама от страха и холода окочурюсь!»

Анна Сергеевна встретила ее в коридоре.

— Нету! — буркнула Дарья Ивановна. — Все обошла — нету!

— А я тебе что сказала? — зловещим тоном проговорила хозяйка. — Я тебе сказала, чтобы ты без собаки не возвращалась!

— Ну, сказала, — Дарья Ивановна склонила голову, — сил моих нету, сердце ноет…

— Сердце? — насмешливо протянула Анна. — Имей в виду: если с Кузей что случится — на улицу пойдешь!

— И уйду! — закричала вдруг Дарья Ивановна. — Что я — работы не найду? Да хоть в магазин уборщицей!

Услышав крики, Маша показалась в дверях своей комнаты.

В это время прозвенел дверной звонок, и мама открыла дверь, ей было ближе. На пороге стоял дворничихин муж Фарид, держа в руках что-то небольшое, завернутое в старую мешковину. За ним бочком протиснулся Виталик.

— Кузя! — сказала мама севшим голосом и прижала руки к сердцу.

Фарид чуть развернул сверток, там лежало что-то грязное и лохматое.

— Кузенька! — Мама рванулась к свертку, но Виталик придержал ее на полпути.

— Не надо, Аня, — хрипло сказал он, — мертвый он, не смотри…

Фарид скороговоркой пробормотал, что песика нашли задушенного веревочной петлей. Должно быть, мальчишки или какой-нибудь псих, есть же такие изверги.

Мама вдруг упала Виталику на грудь и заплакала, некрасиво и неуклюже, первый раз в жизни. Маша никогда не видела маму плачущей. Злобной — да, бывало, сердитой — часто, в полной, лютой ярости — один раз, когда они навеки поссорились с бабушкой. Сейчас маме было больно и горько, это ясно.

Маша вспомнила: когда она явилась домой полуживая в ночь смерти бабушки, получила от матери не утешение, а, наоборот, ругань и пощечину.

«Неужели я злорадствую? — подумала она. — Как гадко…»

И тут в зеркале она поймала взгляд Виталика.