Кровавая плаха

Справедливо сказал в своем слове Холева:

— Обойдя несколько инстанций, настоящее дело стало предметом обсуждения и споров и в обществе, и в печати: появились газетные и журнальные статьи, фельетоны, печатаются до неузнаваемости искаженные отчеты, на театральных подмостках на эту тему разыгрываются драмы.

Это дело рассматривалось в Таганрогском окружном суде, в правительственном Сенате и, наконец, в Харьковском окружном суде (причину столь широкой географии мы опускаем). Было привлечено рекордное количество свидетелей — 101.

Труп вскрывался три (!) раза. Причем последнее вскрытие произвели в родовом склепе Дубровиных в марте 1889 года под покровом ночи — чтобы не оскорблять чувства родных и верующих людей. И всякий раз при исследовании внутренностей эксперты твердо говорили: «Да, Максименко отравлен мышьяком — чудовищно большой дозой!»

Обвинитель товарищ прокурора судебной палаты В. Шидловский бросал в зал гневные слова:

— Не подлежит сомнению, что Максименко умер от яда. Его поднесла в чае жена. Резников заходил как раз перед самоваром: вот тогда он и передал своей соучастнице яд, вот когда Максименко был подписан смертный приговор. Резников ушел — и заботливая жена ласково подносит мужу отраву! Мелкий приказчик Резников желал приобрести самостоятельное, независимое положение, сделавшись мужем богатой вдовы. Эти «преступные дети» — продукт современности…

Все, кто следил за процессом, ждали обвинительного приговора. Но русская адвокатура работала блестяще. Защитники обвиняемых в громадном лабиринте фактов нашли некоторые огрехи и в следствии, и в выводах экспертов.

Дело довершило яркое ораторское искусство защитников: хотя присяжные сочли доказанным, что смерть Николая Максименко последовала от умышленного отравления мышьяком, но признали подсудимых невиновными. Из тюрьмы Александра и Аристарх отправились в дом, что на Донской улице.

Уже в советское время, в 1929 году, журналист, писавший в раздел уголовной хроники, отыскал Александру Максименко-Резникову.

Это была седая старуха с жестким взглядом выцветших глаз. Она не хотела ворошить прошлое. И все же призналась:

— Нет, я не рассчитывала на оправдательный приговор.

Старуха аж присвистнула:

— Ну, вспомнили эту рвань! После освобождения он запил горькую. Вчистую меня замучил. С дурного похмелья вылакал вчерашний чай, и тут же его скорчило. Сдох! Меня в полицию таскали, потом оставили в покое.

Журналист продолжал пытать:

— Меня интересует история с Николаем. Срок давности давно минул. Признайтесь: да или нет?

Старуха сощурила холодные льдинки глаз:

Через секунду спросила:

— Стакан чаю выпьете?

И вдруг дико расхохоталась, увидав, что собеседник побледнел.