Пять лепестков на счастье

Любовь Николаевна открыла глаза и медленно обернулась. Чуть в стороне, у самых ступеней в церковь, женщина просила милостыню у зажиточного пузатого мужика. Тот недовольно морщился, слушая про чужое горе. А потом женщина подняла голову, и Любовь Николаевна узнала в ней ту, что летом в Воздвиженске рассказывала про умершего сына, так скорбно и правдиво. И про рубль свой на похороны вспомнила. А оказалось… ложь. Везде ложь. И Божий храм не внушает трепета. Ей не жалко было пожертвованного рубля, она отдала его, движимая состраданием, а что касается этой женщины…

– Бог ей судья, – прошептала, – Бог ей судья… и всем нам.

Мужчина не дослушал рассказ, обошел попрошайку и стал подниматься по ступеням. А Любовь Николаевна восстановила в памяти тот день и свою встречу с Павлиной. Как она ненавидела ее тогда! Как завидовала… Чему? Молодости, красоте, жизни… и что теперь? Нет ничего. Как глупо… Путь Павлины окончен. Еще летом ей поклонялись, а сегодня она забыта. Все тлен. И нет больше ни ненависти, ни зависти. Остался лишь один ни в чем не повинный ребенок. Кровь и плоть ее мужа. Настоящий наследник.

Через три дня Любовь Николаевна разрешилась девочкой. Роды проходили тяжело, ребенок появился на свет слабым, но выжил. Молока в груди оказалось недостаточно, срочно искали кормилицу. Все было хлопотно, волнительно, но очень счастливо. Петр Гордеевич на радостях накрыл столы и выплатил всем работникам по рублю. Приходя домой, в первую очередь наведывался к дочери, которую решено было назвать Марьей.

– Машенька, сладкая ягодка, – нежно приговаривал он, гладя крохотную головку в кружевном чепце. У Любови Николаевны каждый раз при виде безграничной любви мужа к младенцу гнетуще сосало под ложечкой. Она чувствовала себя преступницей. И в один из вечеров, лежа в кровати и наблюдая, как Петр Гордеевич сидит у колыбели и смотрит на спящего младенца, сказала:

– Я знаю про рождение ребенка и смерть Павлины. Нехорошо оставлять дите сиротой при живом отце. Знаешь что, приноси его в дом. Двоих вырастим.

5

Петр Гордеевич умел ждать. Три года прошло с тех пор, как он дал Рысакову денег в долг. Дождался Чигирев и того, что Рысаков больше не мог оплачивать поставки мыла. Тут беды не было, воздвиженский делец давно наладил другие пути продажи.

И вот наконец приехал в Москву получить свое.

– Что, Алексей Григорьевич, время вышло, долг не погашен, с лавками решать что-то надо. – Петр Гордеевич сидел на стуле, положив ногу на ногу и сцепив на колене руки.

Он пристально глядел на Рысакова.

Тот беспокойно ходил по маленькой грязной комнате.