Боги, пиво и дурак

Или где я прячу святилище своего репкобога.

Мой репкобог с явным удовлетворением на пятнистой морде слушал все эти нагоны в мой адрес и беззаботно хрустел своими стеблями.

Я на него не сердился.

Ведь он единственный обратил на меня внимание не как на уборщика или третью рябину во втором ряду, а как на возможного ученика! А ученик полубезумного бога просто не имеет права быть нормальным. Я в этом находил даже что-то веселое и провокационное, так что в целом полет был нормальным. Только один чудак на букву «м» с торчащими наружу передними зубами и погонялом «Бобер» меня порядком достал."

"Но что поделаешь? Бобер — он и в Африке бобер. С таким прозвищем только пилой работать — или по дереву, или по нервам.

Каждое утро я вставал затемно, взваливал на плечи мешок с горохом и шел на двор, по пути продирая глаза и окончательно просыпаясь. Поприседав немного во дворе со своей ношей, я шел к ограде и делал вдоль нее круг пенсионерской рысцой. Потом отжимался, сколько мог, бегом с двумя ведрами в руках таскал воду из дальнего колодца в баню и наполнял большой таз, в котором потом ополаскивался и шел на работу. А вечером меня ждала двухчасовая тренировка с моим зеленым наставником, спарринг и очередная репка.

Пару раз поздно вечером я замечал нашего аристократа: он что-то наигрывал на лютне и тихонько напевал себе под нос. И то ли наша альма-матер не оправдала его надежд, то ли несчастная любовь поразила беднягу в сердце, но напевы его были грустными и протяжными, как пьяные песни нашего бога.

В первую неделю такого режима я думал, что сдохну. Каждое утро, вытряхивая себя из постели, со стоном разравнивая спину и выпрямляя колени я завидовал тем, кто уже умер, и потому не мучился. Помню, как я пытался поднять на плечи этот чудовищный мешок с ядрен-горохом, упираясь плечом в стену и вытирая навернувшиеся на глаза слезы.

В какой-то момент мне даже захотелось скинуть его ко всем чертям, рухнуть на пол и заявить всему миру, что я неизлечимо болен — по крайней мере, на ближайшие пару лет.

Но тут я вспомнил себя на арене. И презрительный взгляд Ленки. И вонючего урода, обложившего меня и в хвост и в гриву за то, что я посмел его пигалице руку помощи протянуть.

И, матерясь на чем свет стоит, я плелся с этим мешком вокруг школы, едва переставляя ноги.

После разминки мое тело возвращало более-менее сносную пластичность, и я был в состоянии работать и даже пережить вечернюю тренировку.

Но утром я снова чувствовал себя между жизнью и смертью. Болело абсолютно все — каждая мышца, связки, все позвонки моего несчастного позвоночника от самой шеи до копчика.

А потом вдруг что-то произошло.

Проснувшись утром, я больше не испытывал боли.