Пирог из горького миндаля

Старуха, погруженная в судьбу сына глубже, чем в свою собственную – не могла ли она узнать о том, что у Давида есть любовница? Странно, что они с Макаром не подумали об этом раньше. Ее дом, ее святилище, в которое не допускались чужие – никто, кроме сына с женой, – он не мог не хранить отпечатки чужой жизни, коснувшейся краем ее собственной. Запах духов, упавший волос… «Черт возьми, Изольда должна была знать, что в ее дом приводят постороннюю бабу!»

Но тогда… что получается? Если старуха проведала о романе сына, она пришла в ярость. И наверняка пригрозила любовнице, что расскажет обо всем его жене. Давид мог сколь угодно пылко любить свою розовощекую Людмилу, но расставание с семьей для него было смерти подобно. Из таких как Давид получаются плохие мужья, но отцы они прекрасные и ради детей готовы пожертвовать всем. Давид бросил бы любовницу. И Людмила осталась бы без содержания. «Если это не достаточный мотив для убийства, то я баран!»

Бабкин воодушевленно вскочил и шагнул к двери, собираясь изложить Макару свои догадки.

Но возле самого выхода его внезапно осенило. Он вернулся, проверил даты и выругался.

Все дети Давида и Софьи были рождены уже после смерти его матери.

– Черт! – сказал Бабкин. – Черт, черт!

Если не было детей, Изольде нечем было шантажировать сына. Версия рассыпалась в пыль.

Сергей печально смотрел на ее останки. А как все отлично складывалось! Он ни на секунду не усомнился в том, что именно женщина вроде Людмилы – легкомысленная, поверхностная, убежденная в том, что кузнецы ее счастья и благополучия ходят где-то рядом, – именно такая женщина способна на жестокость. Ее не остановило бы ни родство Изольды с Давидом, ни возраст мальчика.

«Значит, не Людмила. Ладно, кто у нас следующий?»

Ему вспомнилось ялтинское побережье, куда его привезли в детстве. Больше всего мальчика поразила фанерная фигура моряка с овальной дыркой для лица. Он заставил мать сфотографировать его, и до сих пор где-то в завалах хранился пожелтевший бумажный снимок, на котором маленький Сережа сурово глядел из-под матросской бескозырки, причем между его физиономией и фанерой оставался зазор в пол-ладони. Для его маленькой мордочки вырез был велик.

Сергея не оставляло чувство, что он делает то же самое: приставляет живых людей к лекалу убийцы и ждет, кто впишется туда лучше остальных.

Но этот способ ему не нравился. Это был илюшинский метод, а не его.

«Ладно, – вздохнул он, – что у нас с Евгенией Кошелевой?»

Евгения Кошелева украла ценнейший александрит из спальни Изольды. И все, что она делала потом, было подчинено одной идее: вернуть его себе. Она не знала, что камень цел, пока перед смертью Раиса не вспомнила о том, что поменяла Тишке один кулон на другой.