Охота на пиранью

Что-то тихо спросила у Прохора, тот ответил ей погромче, на английском. Мазур расслышал «спешиэл форсиз» и осклабился. Потом громко спросил:

— Прохор Петрович, а вы их предупредили, что собираетесь дать мне пушечку?

Прохор, ухмыльнувшись, спокойно перевел. Тот, что стоял с ним рядом, высоченный, поджарый, обиженно вскинулся, даже сделал шаг с крыльца, громко бросил:

— Переведите этому команчу: так даже интереснее, и добавьте, что я охотился на носорога без подстраховки…

— Команч и так все понял, — ответил Мазур по-английски же. — До встречи, сэр…

Высокий выдержал характер — сделал ручкой, ослепительно улыбаясь, кивнул:

— О, разумеется, сэр, до встречи… Как насчет завтрашнего дня?

— Почту за честь, сэр, — сказал Мазур. — Вы знаете, где меня искать, сэр?

— Конечно, сэр…

— Черт, каков экземпляр! — не сдержавшись, воскликнула сухопарая. — Нет, мальчики, этот индеец мой, и если кто-то сунется меж ним и моим ружьем…

— Не могу вам ответить тем же, леди, — оскалился Мазур.

До нее не сразу, но дошло, возмущенно задрала голову и ушла в дом. Прохор благостно улыбнулся и кивнул:

— Великолепно, майор, вы сразу взяли нужный тон, я рад, что все вы подружились… Не смею задерживать, — и перешел на английский. — Пойдемте, господа, прошу к столу…

— Ну, прошу до горницы! — заторопился охранник.

Уходя с остальными, Мазур внутренне кипел, но старался этого не показывать. Больше всего его взбесила именно эта вальяжная непринужденность заморских визитеров, заранее смотревших на него, как на будущий трофей. Положительно, в двадцатом столетии человечество немного одурело… И наплевать сейчас, что его собственные предки были ничуть не лучше, что таскали в баню крепостных девок и зашивали в медвежью шкуру проштрафившихся мужичков, а потом спускали борзых или меделянцев… Теперь во дворе — конец двадцатого века и охотиться на людей забавы ради есть безусловное извращение…

Потом ему в голову пришла немудреная и унылая мысль: а может, Бог все же есть, и происходящее — как раз та самая пресловутая расплата «за грехи отцов»? Ольге — за все лихие грехи былых Вяземских, особенно опричных сподвижников Ивана Грозного, а ему — за все, что натворили в прошлом гонористые и скорые на расправу шляхтичи с Поморья?

Нет, чересчур унылая была мысль, и верить в нее никак не хотелось… Не хочется полагать у Бога, в которого хоть и не веришь, но смутно уважаешь, такой жестокости — предположим, сам Мазур и заслужил кое-какое возмездие за прошлые художества, но Ольга-то в чем виновата?

В камере все было по-прежнему, никто и не подумал убрать рассыпанную по полу и нарам закуску. Мазур положил еще подальше в угол нетронутую бутылку — может, удастся прихватить ее с собой, вдруг и позволят.