Охота на пиранью

— А живот еще не подвело? Потом только хуже будет…

— Все равно.

Мазур, сам за эти дождливые дни малость подрастрепавший нервы, поймал себя на желании залепить ей оглушительную оплеуху. Хорошо еще, легко справился с порывом. Подошел к окошку, оперся на узкий подоконник. Ливень безостановочно молотил по грязи — нет, в лужах не видно пузырей, какие россыпью вздуваются перед концом дождя… Это надолго.

Глядя, как лениво, тяжело вздрагивает под ударами струй рыжеватая грязь, промурлыкал сквозь зубы:

За окном моим вода, намокают провода,За окном моим — беда, кап-кап…— Олечка, — сказал он чуть ли не умоляюще. — Возьми себя в руки. Зря мы столько перенесли, что ли? И ведь добрались… Почти. Ну давай сделаем последний рывок… Вставай, малыш.

— Нет, — произнесла она с угрюмой решительностью."

"Плюнув на дипломатию, Мазур влез на нары, рассчитанно медленно накрутил на руку косу, приблизил лицо:

— Малыш, я тебя никогда не бил, а вот сейчас придется… И качественно.

— Валяй, — сказала она вяло. — А еще лучше возьми автомат — и в затылок… И сразу все кончится. Только подумать — сразу все и кончится…

Прозвучавшие в ее голосе надрывные нотки беспокоили его еще больше, чем депрессия. Бывает, люди ломаются, как сухая палка, — моментально и бесповоротно. Он не хотел верить, что именно такой момент и наступил, но нужно побыстрее искать выход…

Постояв посреди небольшой комнаты, половину которой занимали нары, он старательно принялся собирать нехитрые пожитки. Окончательно разодрав на тесемки остатки куртки, скатал в тугую трубку барсучьи шкуры, перевязал, примотал к ним чайник, туго схваченный за носик хитрым морским узлом. Потом единственную оставшуюся флягу, полную до крышечки. Обмотал промасленными тряпками автомат — надежно, но так, чтобы при необходимости мог моментально их сорвать. Заткнул дуло обрывком ветоши.

Ольга равнодушно наблюдала за ним.

— Вставай, я твои шмотки за тебя надевать не буду, — сказал Мазур. — Иди, одевайся.

Она даже не ответила, сидела на нарах, прижавшись к стене, обхватив колени похудевшими руками.

— Одному уйти?

— Иди.

Преувеличенно громко топая, он прошел по комнате, накинул оленью шкуру поверх энцефалитки, шерстью внутрь. Подхватил автомат, сверток, вышел, громко хлопнув дверью. Прошел, то и дело взмахивая свободной рукой, чтобы сохранить равновесие, к дальнему бараку (которого не видно было из окон их балка), сел на крылечко под навесом и как мог неторопливее выкурил последнюю папиросу.

Ольга так и не появилась на единственной «улочке» лагеря. Вряд ли пребывает в полнейшей прострации — просто-напросто не верит всерьез, что он способен ее бросить. Тупик. Все приемы и средства исчерпаны… Все?

Он сидел еще несколько минут.