Охота на пиранью

Ведро таило несказанные сокровища — черную телогрейку, пропахшую соляркой, черный стеганый подшлемник, какой надевают под каску геологи и лесорубы, тоже замасленный, но целый, с двумя вязочками и лоскутом черной материи, прикрывавшим шею. И пачка «Беломора» — аж восемь папирос, правда, полувысыпавшихся, потому, наверное, и бросили… Табак отсырел, да где уж привередничать…

Он старательно, по щепоточке собрал табачок так, чтобы получилось две более-менее нормальных папиросы. С невыразимым наслаждением сделал первую затяжку. Щедро протянул Ольге вторую папиросу:

— Ты, случайно, не чувствуешь, как жизнь возвращается в твое измученное тело?

Она закашлялась, но старательно докурила «до фабрики», подняла глаза:

— А чувствую, знаешь… Газета, правда, старая.

— Херня, — радостно сказал он. — Главное, остались нам не недели, а дни, гадом буду! Телогрейку мы тебе моментально приспособим, так-то теплее будет, и, я бы сказал, не в пример эстетичнее… Ну-ка, примерь. Как на тебя шито…

Телогрейка висела мешком — оба они уже изрядно похудели, — но все равно смотрелась после пережитого фраком от Кардена.

— Блеск, — сказал Мазур, поднимая большой палец. — Жалко, ведро замучишься от мазута оттирать, а то сварганили бы супчик… — Он с надеждой принюхался, осмотрел, но вынужден был признать, что кухонной утвари не получится.

Старательно закрутил концы папирос, чтобы не просыпалось больше ни крошки, вновь поднял газету и пробежал глазами пару абзацев с трудно-описуемым, но приятным чувством возвращения к цивилизации.

— Ничего не слышишь? — насторожилась Ольга.

— Нет. А что?

— Похоже, ребенок плачет…

Он насторожил уши, старательно прислушался, махнул рукой:

— Глупости. Вот уж ребенку тут взяться неоткуда. Даже в виде Маугли…

И пошел вокруг импровизированной буровой вышки, высматривая, не попадется ли еще что-нибудь, полезное в хозяйстве. Как назло, ничего. И не слышно ни единого людского звука — ни шума мотора, ни бряканья посуды, ни голосов. Поблизости, во всяком случае, лагерной стоянки нет. Может, месяц назад и уехали…

Оглянулся, словно кто-то невидимый подтолкнул под локоть. Ольга уходила к лесу, вытягивая шею, словно прислушиваясь. Непонятно почему Мазура прошиб безотчетный страх, он вскрикнул:

— Эй, куда?!

— А ведь плачет… — отозвалась Ольга, не обернувшись.

И вдруг провалилась, нелепо взмахнув руками. Мазур рванулся вперед прежде, чем успел что-то осознать, слышал треск, но тут же все стихло. Под лопаткой так кольнуло, словно в сердце вошла обжигающая игла.

Он упал на колени на краю ямы, столь старательно замаскированной лапником и тонкими стволиками высохших сосенок, что заметить ее и в самом деле было мудрено. Одним рывком расшвырял весь мусор, частью провалившийся вниз.