Пиранья против воров - 2

Проходя мимо кухни, где повариха присела за печкой, держа за ручки огромную кастрюлю и нахлобучив ее себе на голову, приостановился, деликатно постучал по закопченному днищу согнутым указательным пальцем:

– Все, мамаша, войны больше не ожидается. Можете мирными делами заниматься…

Повариха, утробно пискнув, натянула кастрюлю поглубже на голову, не выказывая никакого желания возвращаться к мирному бытию, столь грубо прерванному кратковременными военными действиями. Пожав плечами, Мазур направился дальше. Уже метрах в трех от палатки, где помещались отравленные, расслышал громкий стон, потом полог отдернулся, высунулась всклокоченная голова. Ее обладатель показался весь, отполз на четвереньках метра на два и принялся шумно блевать. Закончив, очень грязно выругался слабым голосом.

С некоторым трудом Мазур все же опознал капитана Гену. Рожа у него опухла и побагровела, но состояние вояки особых опасений у Мазура не вызывало – жизненный опыт учит, что в преддверии смерти люди обычно не матерятся, тем более длинно и затейливо. Будет жить, никуда не денется…

Мазур переступил через лежащего, заглянул внутрь. Увиденное напоминало известное батальное полотно о разборке князя Игоря Святославича то ли с половцами, то ли с иными нехристями – внутри палатки помещалось еще двое вояк и доцент-камикадзе. Они тоже выглядели весьма предосудительно, однако, судя по шевелению и оханью, пока что не собирались покидать наш грешный мир. Выйдя наружу, Мазур присел на корточки перед лежащим и безжалостно поинтересовался:

– Ничего не хотите доложить старшему по званию, капитан?

К обуревавшим капитана страданиям добавился еще и жгучий стыд, превративший его опухшую физиономию в нечто вовсе уж монструозное. Однако Мазур, не поддаваясь глупой жалости, сказал холодно:

– Водку пьянствовать вредно… по крайней мере, чужую водку. Ладно, очухивайтесь пока, жертвы провокации, благо есть кому за вас потрудиться…"

"Размашистыми шагами достиг огромной армейской палатки и заглянул внутрь. Там смирнехонько сидели человек двадцать, глядя на него с тем самым пресловутым азиатским бесстрастием на раскосых и худых физиономиях, – в полном соответствии с канонами восточной философии пережидали непонятные им разборки белых людей. Впрочем, вряд ли эти обормоты имели какое-то понятие о философии: крестьяне на заработках, кто ж еще…

– По-русски кто-нибудь понимает? – громко спросил Мазур.