Пиранья

Однажды Мазур даже в него стрелял, но слишком далеко было для «узика», ушел, поганец. Ничего, все равно в конце концов группа Морского Змея его через пару недель отправила на свидание с Лунным Бегемотом…

Сделав выбор, он нажал кнопку. Очень быстро объявился молодой фусу в смокинге и уже через пять минут припер бутылку виски и обычные здесь к нему закуски: копченое мясо, вяленые фрукты и шашлычки из моллюсков томбалу, к которым Мазур пристрастился еще в прошлый приезд (мало того, что вкусные, еще, между нами, мужиками, боевую сексуальную готовность, если слопать с дюжину, на всю ночь обеспечивают не хуже черноморской рапаны). Халдей (должно быть, узрев новое лицо) предпринял попытку впарить Мазуру еще и стейк из жирафа, но Мазур отмахнулся и сказал, что на жирафятину у него аллергия. Девушка расхохоталась. Сообразив, что напоролся на знатока, халдей сговорчиво улетучился.

— За любовь? — предложила девушка и опрокинула свой стаканчик граммов на сорок не хуже советского боцмана, ничуть не поморщившись и не закашлявшись. Потянулась за ломтиком мяса без всякой поспешности — чувствуется школа, подумал Мазур не без уважения.

— За любовь так за любовь, — сказал он, опрокидывая свой стаканчик. Виски, конечно, не высшего сорта, однако да, не паленка. — И как тебя сегодня зовут?

— Мадлен, — сказала она с улыбкой. — Уже неделю."

"Мазур вновь ощутил мимолетный укол ностальгии: тридцать лет назад уже была одна Мадлен, самая красивая француженка из всех, какие ему встречались в жизни. Ну, а то, что она была еще и офицером французских «морских дьяволов», ничего не испортило. Что-то часто стали возникать уколы ностальгии, не было раньше такого…

— Почему — Мадлен? — спросил Мазур с неподдельным интересом.

Французского влияния в какой бы то ни было области Ньянгатала не испытала совершенно. Разве что французские франки здесь ходили неофициальным образом — но так обстояло и с полудюжиной других европейских твердых валют.

— Да так сложилось, — сказала Мадлен. — Тут недавно был французский инженер, помогал отлаживать на шахте какую-то ихнюю банду. И абонировал меня на всю неделю. И когда меня охаживал, все время называл Маллен — раз по двадцать за ночь, прикинь. Есть у меня подозрения, что ему какая-то Мадлен так и не дала, как он ни старался, но в памяти засела. Вот я и решила: а побуду-ка теперь Мадлен.

— Здешняя?

— Мимо, — сказала Мадлен. — Из Мулаведи.

— Это где?

— А это такая деревня, миль двадцать отсюда к югу. Ничего так деревня, богатая, но все равно — деревня…

— Понятно, — сказал Мазур. — Подалась в город счастья искать?

— Вот именно, — серьезно сказала Мадлен. — Так-то все было ничего, отец у меня дачака… ах да, ты же языка не знаешь… Дачака — это такая группочка самых богатых людей в деревне.