Пиранья

Принцесса о таком варианте событий предупреждена, сделала недовольную гримаску, но не протестовала, весьма неглупая девочка, все понимает… И никоим образом не стремится попасть вслед за Папой в те края, где бродят лунные бегемоты, а ручьи струятся пальмовым вином или сладким молочным напитком, смотря на чей вкус…

В качестве почетного президиума — министр печати и еще двое сановников, четвертый стул свободен. Всех троих подозревать вроде бы и нет смысла, к тому же народец в годах, располневший и отяжелевший, вряд ли способный на лихие фокусы с оружием — и тем не менее невидимый публике малый в глубине сцены для того и поставлен, чтобы надзирать исключительно за ними. Незаметное большому миру необъявленное чрезвычайное положение в отдельно взятом здании, ага…

Ну вот, расселись, шакалы пера, блокноты на коленках примостили, микрофонами нацелились… Министр печати обернулся к задней двери, кивнул, подавая сигнал стоявшим там, что можно начинать.

Появилась виновница торжества. Грянули аплодисменты, пожалуй что, для мужской части присутствующих не протокольные, а вполне искренние — Натали была очаровательна в светло-сиреневом парижском платье (чуточку консервативном, открывавшем только колени и шею), с затейливой прической, ослепительной улыбкой, блиставшая немаленькими бриллиантами. Грациозной походкой манекенщицы прошла к свободном стулу, уселась. Действительно, уж она-то никак не ассоциировалась с тиранией, сатрапством и зверскими шалостями тайной полиции — наверняка никто из присутствующих не видел ее в камуфляже, с автоматом на плече и ножом на поясе и уж никак не мог лицезреть растрепанной, оскалившейся, яростной фурией во время занятий по рукопашному бою (Мазур-то видел, подготовочкой она, конечно, в десять раз уступала любому спецназовцу, но, в общем, рукопашкой владела неплохо, амикоте этакая. Что еще в ней Мазуру нравилось — очень серьезно относилась ко всему, чем занималась, начиная от тренировок и кончая любовью).

Ну, поехали… Министр печати вылез на трибуну и несколько минут разливался соловьем, живописно повествуя с честнейшей мордой о тех самых новых веяниях, имевших место, что скрывать, некоторых перегибах прежних времен, о поступи грядущей демократии и тому подобном. Правда, в отличие от лысого Никитки, он и капелькой грязи не брызнул на Папу, придерживаясь другой формы — царь, мол, был хорош и добр, вот только бояре ему попались поганые… Очень убедителен был, стервь пузатая.