Пиранья

Кандалы при этом звякнули и колыхнулись так, что не осталось никаких сомнений: не бутафория, а настоящее тяжелое железо. Принцесса уронила голову, но капральша, взяв ее за подбородок, заставила поднять лицо, обеими руками отбросила волосы за спину, извлекла нож, похлопала хозяйку лезвием по щеке. Процедила без всякого наигрыша:

— Если господин пожалуется, что ты была непослушной — шкуру спущу…

Подошла к Мазуру, чуточку остолбеневшему от таких сюрпризов, вмиг перевернула у него в руке стек рукояткой наружу, подмигнула и вышла, громко захлопнув за собой дверь. Мазур остался стоять, как идиот. «Вот вы, значит, как развлекаетесь, — подумал он сердито. — Театралочки. Комеди Франсэз, ага…»

Ему пришло в голову: пожалуй что, никаких камер тут, и точно, нет. Черт его знает, как Папа относится к этаким театрализованным забавам. За парижские похождения он вроде бы с нее стружку не снимал, но мало ли как отнесется к домашнему театру… консерватор изрядный…

— Господин, вы не будете меня бить? — дрожащим голосом спросила Принцесса.

Мазур кратко выругался про себя: никогда не мечтал о карьере театрального актера. Меж тем чертова девка, холеная и беспутная наследница престола, мать ее так, играла безукоризненно: голосок натурально дрожал от испуга, на глаза вроде бы даже слезинки навернулись, великолепная грудь часто-часто вздымается — ну форменная красоточка-невольница в лапах сластолюбивого колонизатора. Признаться по совести, поскольку он был живой человек, его чуточку разобрало. А то и не чуточку. Случалось с ним нечто подобное очень далеко отсюда, тот же дурацкий театр, только там роли распределились иначе. Как же ее звали? Тоже забыл начисто…

Он чувствовал себя все же довольно глупо, не зная, как тут следует подыгрывать. Бросив многозначительный взгляд на предмет в его руке, Принцесса закинула голову, медленно опустила ресницы, приоткрыла рот. «Ну ладно, — деловито сказал себе Мазур, — держись, театралка…»

…Шагая рассветной порой по вымощенной светло-коричневыми плитками дорожке, Мазур никаких таких особенных эмоций не испытывал, кроме вполне понятной усталости. Радоваться, в принципе, нечему, и стыдиться нечего, так что…

Он приостановился, посмотрел влево. Наблюдавшаяся им картина безусловно проходила по категории внештатных. Слева, за дорожкой, не было никаких строений, только пустое пространство метров сто шириной, заросшее сочно-зеленой травой, а далее — забор в два человеческих роста, со спиралью Бруно, протянутой не по гребню, а по внутренней стороне, чуть пониже верхушки забора, с аккуратным рядком прожекторов, направленных внутрь и наружу, через один.