Пиранья

– Пойдем ко мне в дом, – неожиданно предложил староста, вставая. – Поговорим, как приличные люди.

– А это ничего, что я… – сказал Мазур, обеими руками указав на свою откровенную наготу.

Староста что-то громко приказал – и ближайший туземец, шустро сдернув с плеч саронг, протянул его Мазуру. Встав и немного подумав, Мазур обернул синюю ткань вокруг бедер на манер юбки – и по здешним меркам был отныне одет вполне прилично. Абдаллах с непререкаемым видом произнес несколько фраз и двинулся вперед. Все остальные остались на месте, хотя по лицам было видно, как им хочется и дальше общаться с заезжим странником.

Они бок о бок шагали по деревне. Любопытно таращились голые детишки, побрехивали тощие собаки.

По шаткой бамбуковой лестнице поднялись в хижину на сваях – столь же хлипкую на взгляд привыкшего к рубленым избам русского человека, но отличавшуюся от остальных известной добротностью. Пожалуй, именно так и должно выглядеть жилище здешнего первого секретаря – крыша без единой прорехи, крепко сколоченный бамбуковый пол, вместо циновок – яркие хлопчатобумажные коврики, начищенная керосиновая лампа в углу, старенький японский транзистор, алюминиевая посуда на низком ящике в углу.

«Ох ты! – восхищенно подумал Мазур, откровенно разглядывая возившуюся у ностальгического примуса девушку. – Есть женщины в здешних селеньях…»

Она была чертовски симпатичная и ничуть не напоминала женщину первобытного племени – в синем саронге и белой блузке с квадратным вырезом, позволявшим не так уж мало разглядеть, с пышными, ухоженными черными волосами, спускавшимися ниже пояса. Зубки, улыбка, ресницы…

Спохватившись – вдруг он ненароком оскорбил какие-то местные обычаи? – Мазур поспешил отвернуться. Однако девушка, вовсе не походившая на гаремную затворницу, сама разглядывала его без малейшего стеснения.

– Дочка, – сказал староста, устраиваясь на груде подушек. – Жена у меня давно умерла, ребенок почти и не воспитывался…

«Да уж, – подумал Мазур, неловко ворочаясь в куче подушек. – Взгляд у этого взрослого ребеночка довольно откровенный, никакой тебе патриархальной робости перед белым…»

– Лейла, это белый Джимхокинс, – сказал староста. – Его смыло с корабля, и он будет у нас гостить. Что ты про него думаешь?

– Он сильный. И симпатичный, – без всякого смущения сообщила черноокая Лейла, из-за спины папеньки послав Мазуру взгляд, который смело можно было назвать кокетливым хоть на пиджине, хоть на оксфордском английском.

– Лейла, а ведь Джимхокинс смотрит на тебя, как на сгущенку, – как ни в чем не бывало сообщил Абдаллах, почесывая брюхо под саронгом и прямо-таки источая шутливое добродушие.