Пиранья

Медленно вытащил пачку и вопреки установленному для себя лимиту — сигарет осталось мало, следовало беречь — прихватил фильтр зубами. Глубоко затянулся, выпустив дым через ноздри.

Ничуть не помогло. Он и сам не понимал, что с ним сейчас творилось. С равнины не доносилось ни звука, ярко сияло солнце, поблизости размеренно стучал по сухому стволу дятел. Здесь покой и безветрие, тишина и симметрия…

Никакой опасности не слышно и не видно. И все же он не мог идти вперед, ни шагу не мог сделать. Что-то не пускало, таившееся в нем самом. Он не должен был спускаться туда, вот и все.

На него уже поглядывали с недоумением. А он по-прежнему стоял, стиснув автомат, словно искал поддержки у своего привычного инструмента.

— Ну, мы идем? — сварливо бросил Егоршин.

Мазур даже не колебался — просто стоял столбом, прислушиваясь к себе. Никакой внутренней тревоги, беспокойства, неудобства, ничего подобного. Не болит, не свербит…

А с места не стронешься.

Такого с ним прежде не случалось. Бывают, конечно, — любой военный человек подтвердит — неописуемые словами предчувствия. Предвидения опасности, ранения, смерти. И тогда командир бомбардировщика на свой страх и риск отменяет боевой вылет, а потом техник, которого попросили проверить моторы, растерянно чешет в затылке и объявляет, что правый мотор, точно, сдох бы аккурат над вражеской территорией…

Примеров множество, рассказывать можно дотемна. Мазур и сам мог бы добавить к этой коллекции немало случаев — иные происходили с ним, иные с его друзьями. Но в том-то и соль, что всегда что-то чувствуешь, пусть и не можешь это описать.

Сейчас он не чувствовал ровным счетом ничего. Но твердо знал, что в долину не пойдет. И точка.

— Пошли, — сказал он, стряхнув оцепенение.

И стал забирать влево, где под тупым углом смыкались два крутых склона.

— Опять наверх карабкаться? — возмутился доктор.

Ничего не ответив, Мазур упрямо двигался вперед, иногда тыкая палкой в заросли папоротника. Женщины почти сразу же двинулись за ним, да и доктор, ворча и крутя головой, все же не осмелился на открытый бунт. От сердца помаленьку отлегло. Они спустились, стали подниматься.

Треск валежника. Мазур моментально прицелился в ту сторону. Меж деревьями мелькнуло серовато-белое пятно — это уносился марал, закинув голову, промчался вниз по гребню, показался в долине…"

"Сухой хлопок, неяркая вспышка! Взлетело плотное облачко серого дыма. Олень осел на задние ноги, рывком вскочил и кинулся бежать странными скачками, вихляя, качаясь. Снова негромкий взрыв, под передней ногой, — и рогатый покатился кубарем, забился, уже не смог встать, катался по земле, крича надрывно и жутко.

— стоять всем! — рявкнул Мазур.

И двинулся в ту сторону, пригнувшись, зорко глядя под ноги.