Пиранья

Мазур сложил их под деревом, бросил рядом одежду, заметил место и вышел к откосу — голый, перепоясанный ножом, с биноклем на шее. Выбрал подходящее место, залег за стволом.

Выкурил сигаретку. Расслабился и долго лежал. Задача была простейшая — ждать, но порой это-то как раз и хуже всего…

Прошло полтора часа, а желтое пятно посреди равнины все еще не двигалось — толстяк лежал на том же месте. Стараясь смотреть туда как можно реже, Мазур уделял внимание главным образом опушке, где они тогда разувались. Стояла густая, спокойная тишина, и неудержимо тянуло проснуться…

Два часа. Пошел третий. Показалось, что уловил краем глаза некое шевеление на равнине. Стал искать место, где лежал толстяк, и не нашел. Нет, все точно — по прямой от того вон приметного дерева… Черти его унесли, что ли?

Ага, вот в чем фокус! Из ямы с темной водой, окруженной высокими кочками, торчит голова, толстяк зачем-то спрятался в воду по шейку… «Зачем-то?» Мазур обострившимся звериным слухом уловил отголосок звонкого собачьего бреха. Пожалуй что, заметить с опушки лысую макушку мудрено…

Мазур, припав к земле, затаил дыхание, машинально оглянулся на небо — увериться, что солнечный лучик не блеснет ослепительным зайчиком на фиолетовых линзах…

Сначала из тайги комочками выкатились собаки — снежно-белая и черная с белыми пятнами. Точно, лайки, совсем небольшенькие, — хорошая лайка прямо-таки миниатюрна, чтобы ее при нужде можно было упрятать в заплечный мешок и таскать по тайге, не особенно напрягаясь.

Обеих держал на длинных сворках невысокий человечек в брезентовой куртке и черных штанах, с темной повязкой на голове, самую малость напоминавшей чалму. Два километра — не столь уж большое расстояние для двадцатикратного бинокля, и Мазур легко рассмотрел, что лицо у человечка, несомненно, азиатское, морщинистое, с раскосыми глазами и плоским носом. Эвенк или другой таежный абориген. А это уже хуже…"

"Лайки резво пронеслись по траве и остановились там, где начинались кочки. Растерянно заметались, поднимая брызги, — до Мазура долетал их звонкий, как колокольчик, обиженный лай. С первого взгляда было ясно, что они потеряли след. Судя по поведению эвенка — для простоты будем считать его эвенком, — он сообразил это даже раньше Мазура. Насколько удалось понять по жестам, прикрикнул на собак, заставив их сесть, вытащил трубочку и задымил, присев на корточки, философским и напрочь отрешенным от всего сущего пустым взором каменной бабы глядя на равнину. Вновь показалось, что они встретились глазами, — но Мазур пересилил себя и бинокль не опустил. Голова толстяка не шелохнулась, застыл, как увидевшая сову белка.

Из тайги цепочкой стали выходить люди в камуфляжных комбинезонах, и высоких черных ботинках. Мазур насчитал восемь.