Молчание пирамид

— Да как ему узнать-то? — уходя, загоревал мужик. — Я же все на заработках. Приду домой на месячишко и опять. Они все без меня родились, без меня выросли…

Шапку на улице надел, спохватился.

— Ты мне еще жеребенка покажи? Уж его-то я узнаю!

Послать бы его подальше и не пускать в конюшню, но Артемию стало жаль горемычного мужика.

— Поди да посмотри…

Сунулся мужик в стойло и сразу назад.

— Мой сеголеток! Вот те крест, мой! Я б его из тыщи узнал! Вон и матка его стоит, в санях…

Тут Артемия будто кто по затылку вдарил: признаешь, что жеребенок его — Ящеря отнимет! С органами придет и отнимет!

Пошел против нрава своего.

— Обознался ты, брат. Мой это сеголеток.

— Если твой, где кобыла?

— Вон в стойле стоит, гляди.

Видно, мужик знающим лошадником был, осмотрел кобылу, руку к вымени сунул — молоко на пальцах…

— А ведь в точности будто мой. Как две капли воды…

Забрался в сани, надел тулуп и покатил было прочь, да тут кобылка взъерепенилась, заржала пронзительно и вдруг сеголеток в стойле отозвался! Первый раз мужик не услыхал, щелкнул бичом.

— Н-но, пошла!

После второго ее крика и он услышал голос сеголетка, натянул вожжи и встал посередине улицы. Пораздумывал минуты три, потом скинул тулуп, пешим вернулся, опахнул табачным духом.

— Отдай жеребенка, — попросил шепотом. — А парнишку оставь. Я слыхал, у вас тут мор был… Парнишку возьми, у меня их много — кобыла последняя…

— А иди ты к такой-то матери! — Артемий калитку затворил. — И более от нее не возвращайся!

— Ох, гляди! — уходя, пригрозил мужик. — Богато живешь… Как бы все отдать не пришлось. И ребятишек тож…

И накликал беду.

В то время переселенцы лишь краем уха слышали про раскулачивание, мол, где-то страсти творятся, у богатых добро отнимают и самих в ссылку, в гиблые края. Сватьинским боятся было нечего, богатства не накопили, жили в основном отхожим промыслом, а поэтому никто не почесался что-нибудь припрятать, прибрать на черный день, утаить от властей. Они же нагрянули в Великий пост и зачитали список дворов, подлежащих раскулачиванию, а первым стоял Артемий Сокольников.

Пришли к нему на двор и все припомнили: и избу на шесть окон по переду, и коней с сеголетком, коров с молодняком и овцами, и то, что работницу держал, а потом жену бил и в колхоз не пускал. Дали один день сроку, чтоб скотину на колхозный двор свел, дом освободил и перебрался с семьей в амбар у себя на задах. Мы-де из твоей избы сделаем избу-читальню и радио поставим.

— Никуда я из дому не пойду, — сказал Артемий. — И скотину не дам."

"— Никуда мы не пойдем, — внезапно поддержала его Люба. — Здесь все нами нажито, не украдено.

— Ладно, — ответили уполномоченные. — Тогда завтра придем. Подумайте хорошенько.