Уха из петуха

Но больше всего физического Сергея пробирала до самого нутра и потрясала абсолютная открытость ее упоения близостью с ним. Собственное наслаждение настолько желанной женщиной усилилось в несчетное количество раз от созерцания все нарастающего блаженства, читавшегося в чертах и движениях Лилии. И когда она, наконец, закричала, сжала его внутри до боли и, всхлипывая, обмякла, утыкаясь мокрым от слез лицом в изгиб его шеи, у Сергея рвануло в голове так, что показалось, что он ослеп, а спазмы в позвоночнике и бедрах не закончатся никогда. Вот теперь он понимал значение понятия ""излиться досуха"".

* * *Даже с самыми безразличными его сердцу и душе женщинами господин Никольский вел себя истинным джентльменом: никогда — то есть ВООБЩЕ НИ РАЗУ, — не позволяя себе первым уснуть или не встать первым. Бывало и так, что более он не пересекался с этой дамой снова, но вести по-свински просто не мог себе позволить. Ни одна из них не жаловалась на его храп, на то, что он во сне ее придавил или спихнул с кровати, что он закидывал руки-ноги и щекотал дыханием шею или ухо… Да и спал он вместе с женщиной в одной постели очень чутко, даже, скажем так, нервно. В общем, переводя на язык чисто женской ""чуйки"", ни с одной он не терял контроля и не вел себя естественно даже во сне. Можно по-разному трактовать данный факт, но высыпался хорошо Сергей только в одиночестве. Ему достаточно было коснуться головой холодной, никем не согретой подушки, и он уже проваливался в глубокий сон. И просыпался при этом всегда очень рано и без всякого будильник: резко, одномоментно и совершенно бодрым.

После сладкого безумия, разделенного на двоих на жестком деревянном полу, каждое мгновение которого Сергей впитывал напрямую в подкорку, как сухой песок чистую воду родника в оазисе, после взрыва сверхновой в мозгах и где-то в районе грудной клетки, после умопомрачения, что он готов был испытывать снова и снова, Сергея Михайловича… вырубило. Вот только что он протягивал дрожащие руки к еле видному в прозрачном лунном свете лицу, вот сию секунду тянулся губами к мерцающей перламутром полоске белой кожи, и вдруг кто-то просто отключил сознание."

"В общем, когда новоявленный Апольнивец включился снова — столь же внезапно, абсолютно, прямо-таки неприлично отдохнувший — в комнате уже стоял утренний молочный не совсем свет, но уже и не тьма. Было жесть как жестко и жуть как нежарко. А еще страшно одиноко. Таким одиноким, брошенным, никем не любимым и всеми покинутым он чувствовал себя всего один раз в жизни — в тот день он примчался домой с радостным воплем, желая рассказать родителям, что его взяли в самое престижное учебное заведение страны и что он едет к деду с бабкой на последние условно школьные каникулы.