Петербургский рубеж

Только я не совсем понял — какое отношение к нему имеет уважаемый мною Петр Францевич Лесгафт, профессор Санкт-Петербургского университета и создатель новой системы физического воспитания. Но я промолчал — об этом можно будет спросить потомков как-нибудь в другой раз.

Нина Викторовна и Александр Васильевич приняли мое предложение. Месторасположение моего дворца их вполне устроило — напротив Новой Голландии, до Зимнего дворца и других важных государственных учреждений недалеко. Да и Второй Флотский экипаж, можно сказать, совсем рядом. Там многие помнят и уважают меня."

"Теперь было необходимо срочно сообщить моей дражайшей супруге о гостях, следующих в литерном поезде, чтобы наш управляющий заранее обо всем распорядился. То есть приготовил комнаты для посланцев и сопровождающих их людей, а из каретных сараев и со двора убрал бы всё лишнее, чтобы там можно было разместить их боевые машины. Еще я дал Нине Викторовне два коротких рекомендательных письма. Одно было адресовано моей супруге, а другое — августейшей теще. Что называется, с Богом.

И вот теперь Карл Иванович отправил несколько телеграмм. Две из них — в Санкт-Петербург. Первая предназначена лично Ники. В ней я сообщал, что встретился с интересующими его господами и нашел их предложения весьма интересными. На время пребывания в столице означенные господа приняли предложение остановиться в моем дворце на Мойке. Вторая телеграмма была предназначена супруге. В ней я поручал Ксении сделать все необходимые приготовления для встречи нежданных гостей. В конце этой телеграммы я написал: «Дорогая, эти люди везут с собой наше будущее и будущее наших детей… В их руках наша жизнь и наша смерть…»

Ну вот, Чита осталась позади. Через три дня рано утром наш поезд прибудет в Порт-Артур. Получилось чисто случайно, что все мы четверо посвященных собрались в салон-вагоне. Нам надо было поговорить. Никто из нас не мог более нести свои знания внутри себя. Один из моих братьев, большой поклонник французского парламентаризма, мог бы назвать это сборище «Комитетом четырех». Ну и пусть, мы ведь не делаем ничего предосудительного.

Мы дружно посмотрели на непривычно тихого и задумчивого Мишкина. Вернее, уже не Мишкина, а Михаила — теперь, после всего случившегося, лучше будет называть его так. Годы бесшабашного шалопайства остались в прошлом, и мальчик наконец-то повзрослел. Смущенный нашим молчанием, Михаил прятал глаза, краснел, сжимал и разжимал кулаки. Потом ему это, видимо, надоело, и он с некоторым вызовом произнес:

— Ну что вы так смотрите? Ники жив и здоров, а я совсем не рвусь царствовать. Но если всё опять повторится, то не сомневайтесь — в этот раз я не струшу, — он обвел нас жалобным взглядом.