Песнь об Ахилле (ЛП)

— А отец послал тебя, — мне хотелось, чтобы он ощутил, как гадка его роль осведомителя.

— Нет, я сам пришел, — голос Ахилла был холоден, но его челюсти отяжелели, совсем чуть-чуть. — Я подслушал их разговор. Пришел посмотреть, не болен ли ты.

Я не ответил. Несколько мгновений он словно изучал меня.

— Мой отец обдумывает, как тебя наказать, — сказал он.

Мы знали, что это значило. Наказание было телесным и обычно публичным. Царевичей не пороли, но я-то больше не был царевичем.

— Ты вовсе не болен, — сказал он.

— Не болен, — вяло ответил я.

— Так что этим оправдаться не выйдет.

— Что? — от страха я не сразу понял, что он имел в виду.

— Оправдаться, где ты был, — терпеливо объяснил он. — Чтоб не наказывали. Что ты будешь говорить?

— Ты должен как-то оправдаться.

Его настойчивость привела меня в ярость. — Ты же царевич, — бросил я.

Это его удивило. Он чуть наклонил голову, как любопытная птица. — И что?

— Поговори с отцом, скажи, что я был с тобой. Тогда он простит, — сказал я, увереннее, чем чувствовал на деле. Если бы я заступался за другого мальчика перед своим отцом, тот наоборот выпорол бы за такое. Но я не был Ахиллом.

Легкая складка пролегла на его переносье. — Я не люблю лгать, — сказал он.

Это была та бесхитростность, над которой насмехаются другие ребята; в ней обычно не признаешься, даже если обладаешь ею.

— Тогда возьми меня на свои занятия, — сказал я. — Вот и лгать не придется.

Он поднял брови, внимательно смотря на меня. Застыл — люди не умеют быть столь неподвижны, чтоб замерло все, кроме дыхания и биения сердца, — словно олень, прислушивающийся к луку охотника. У меня перехватило дыхание.

Потом что-то изменилось в его лице. Решение принято.

— Пошли, — сказал он.

— Куда? — я был настороже: возможно, теперь меня накажут за подстрекание к плутням.

— На мой урок игры на лире. Так что, как ты и сказал, лгать не придется. А потом мы поговорим с отцом.

— Ну да, а что? — удивленно взглянул он на меня. А что?

Когда я встал, чтоб идти за ним, мои ноги пронзила боль после долгого сидения на холодном камне. В груди дрожало что-то, чему я не знал названия. Спасение, опасность и надежда — все вместе.

Мы шли молча сквозь продуваемые сквозняком залы и пришли наконец в маленький покой, где были только большой ларь и табуреты для сидения. Ахилл показал на один, с кожаным сидением, натянутым на раму, и я сел. Сидение для музыкантов. Я такие видел только, когда — очень редко, — приходили аэды играть моей матери.

Ахилл открыл ларь. Вынул оттуда лиру и протянул мне.

— Я не играю на лире, — сказал я ему.

Он удивленно поднял брови на эти слова. — И никогда не играл?

Почему-то мне не хотелось его разочаровывать. — Отец не любил музыку.

— Ну и что? Тут же нет твоего отца.

Я взял лиру.