Первый парень на «горшке»

– Это что? – указал я на банку и какую стремную в ней субстанцию.

– Это… – начала было Гусыня, но батя её перебил.

– А на что похоже? – спросил он, и даже неумолкающий до этого момента Петрович, наконец-то, заткнулся."

"– На медузу, – морщился я, приглядываясь. – Копченую.

Петрович захлебнулся чаем и заржал.

– Медуза! – хохотал он, обтирая бородатый подбородок салфеткой. – Николаевич, когда поймать-то успел?

Гусыня предпочла спрятать улыбку за кружкой.

– Помнишь, я в начале двухтысячных на море ездил? Вот тогда и поймал.

– А коптил зачем?

– Ну, так это… чтобы хранилась дольше, – сказал Николаевич и плотно сжал губы, пока Петрович, какого-то черта, умирал от смеха, едва не сползая со стула. – Ты это, Рамилька, хочешь попробовать?

– Что попробовать? – насторожился я.

Всего за двое суток я напробовался столько всего, что потом нужно будет годами лечить ЖКТ.

– Ну, сок медузовый. Я сам делал.

– Сок? – снова посмотрел на банку и к горлу подступила тошнота. – Это вокруг неё сок? Больше похоже на то, что она плещется в собственной моче.

Петрович взорвался и вышел из-за стола, чтобы поржать, упав на диван:

– Медуз копченый, в моче моченый!

Даже Гусыня перестала прятать улыбку и тихо подхихикивала вместе со своим отцом. Одно радует – хоть на это короткое время она перестала смотреть на меня, как на врага народа.

– Пап, ну хватит тебе издеваться.

– Ладно, – снисходительно улыбнулся Николаевич. – Чайный гриб это в банке.

– Чайный гриб? – легче не стало. – А это ещё что?

– А это такая штука, которая даёт вкусный, газированный чайный квас. В жару освежает на раз-два. Попробуешь?

– Нет, – категорично мотнул головой.

Я едва смог отмыть рожу после картошки печеной, а тут какой-то гриб копченый.

– Как знаешь, – глубоко вдохнул Николаевич и вышел из-за стола. Прихватил с собой свою тарелку и оставил ее у раковины. Подошёл ко всё ещё сидящей за столом Гусыне и, положив ладони ей на плечи, чмокнул в макушку. – Спасибо, Гу́ся. Всё было очень вкусно.

– На здоровье, пап, – улыбнулась она уголками губ и, разве что не замурлыкала, провожая своего отца взглядом.

Опустил взгляд в свою тарелку. Мои отношения с батей никогда и близко не походили на то, как со своим общается Гусыня.

– А ты чего, Рамилька, поник? – спросил Николаевич.

– Он тоже готовил. Даже старался местами, – ответила за меня Гусыня.

– Молодец, Рамилька, – усмехнулся ее батя. – Но тебя целовать в маковку я не стану. Запутаюсь носом в кудрях, потом хрен оторвешь.

Не сдержался – улыбнулся.

– Эт самое! – кипишнул Петрович. – Пока я не занят, пойдёмте глянем, что там с красной машинкой. Может, чего починим.

– Что, Рамилька, думаешь? Глянем?

– Можно, – нехотя согласился я, наверняка зная, что ничего они там не починят и не поймут.