Первый закон

На Джезаля искоса смотрел Ки, покачиваясь взад-вперед на сиденье поскрипывающей повозки. Дождь прилепил его длинные волосы к исхудалым щекам, белая кожа блестела от влаги, отчего ученик мага казался еще более бледным и болезненным.

– Кто спрашивал твоего мнения?

– Тому, кто не хочет слушать чужих мнений, лучше держать свой собственный рот на замке. – Ки указал кивком на спину Девятипалого. – Это же Девять Смертей! На Севере его боятся, как никого другого. Он убил людей больше, чем чума.

Джезаль угрюмо посмотрел на северянина, мешковато сидевшего в седле, немного подумал и презрительно хмыкнул.

– Меня он нисколько не пугает, – ответил он громко, но все же так, чтобы Девятипалый не мог его услышать.

– Готов спорить, ты ни разу не обнажал клинка по-настоящему, – фыркнул Ки.

– Могу сделать это прямо сейчас! – прорычал Джезаль с самым грозным видом.

– Ого, какой свирепый! – усмехнулся ученик, ничуть не впечатленный этой свирепостью, что разочаровывало. – Однако если ты меня спросишь, кто здесь самый бесполезный, – что ж, я знаю, от кого бы я в первую очередь избавился.

Джезаль подпрыгнул в седле: небо осветила яркая вспышка, за ней другая, пугающе близко. Длинные пальцы молнии с огненными когтями проскребли по вздутым подбрюшьям туч, зазмеились во тьме у них над головами. Раскат грома прокатился по сумрачной равнине, он рокотал и грохотал под порывами ветра. Когда гром смолк, повозка уже укатила вперед, не дав разгневанному Джезалю возможности ответить.

– Черт бы подрал этого идиота! – пробормотал он, мрачно уставившись в затылок ученику.

Вначале, при первых вспышках, он пытался утешить себя, воображая, как его спутников поразит молния. Ведь было бы по-своему справедливо, если бы гром с небес спалил Байяза. Однако вскоре Джезаль перестал мечтать о таком избавлении. Вряд ли молния убьет больше чем одного человека за день, и он начал надеяться, что этим человеком будет он сам. Одно мгновение блистающего света – и сладкое забытье. Самый безболезненный выход из этого кошмара.

Струйка воды пробежала по спине Джезаля, щекоча натертую кожу. Ему страстно хотелось почесаться, но он знал: стоит поддаться искушению, и зуд распространится и на лопатки, и на шею, и на все те места, куда невозможно сейчас дотянуться. Он закрыл глаза, его голова поникла под тяжестью этой безысходности, и он уткнулся мокрым подбородком в мокрую грудь.

Такой же дождь шел, когда он в последний раз видел ее. Джезаль помнил все с мучительной ясностью: синяк на ее лице, цвет ее глаз, ее губы, изогнутые в кривоватой усмешке. При одной мысли об этом он почувствовал ком в горле. Он вспоминал ее многократно, каждый день – сначала утром, при пробуждении, а в последний раз вечером, когда укладывался на жесткую землю.