Первый, случайный, единственный

Она сопротивлялась ему со всей силой, на какую была способна, и со всем отчаянием полного своего перед ним бессилия.

Видно, этим сопротивлением она разозлила Платона настолько, что он перебросил левую руку через ее плечо, обхватил ее за шею и надавил на горло.

«Все, задушит! – чувствуя, как темнеет в глазах, подумала Полина. – И лучше уж пусть задушит…»

Она уже обмякла в Платоновых руках, как вдруг почувствовала, что он отпустил ее. Это произошло так неожиданно, что ноги у нее подкосились и она проехалась лбом по беленому боку печки. За спиной у нее раздался такой грохот, как будто упала на пол многопудовая гиря.

Видно, Платон не столько придушил ее, сколько испугал, поэтому сознание вернулось к ней сразу же, как только она перестала чувствовать на своем горле его железный захват. И, еще даже не поднявшись на ноги, она мгновенно перевернулась, прижалась к печке спиной и выставила вперед руки, как будто это удержало бы его, если бы он снова на нее набросился.

Но когда перед глазами у нее наконец оказался не бок печки, а комната, Полина поняла, что Платону уже не до того, чтобы на нее бросаться.

Ничего удивительного, что она не слышала, как дверь открылась снова: она вообще ничего не могла слышать, особенно в последние жуткие минуты. Что услышал Георгий, она не знала, но нетрудно было догадаться, что услышал и увидел он достаточно.

Полина сидела на полу, комната была маленькая, и все происходило в полутора шагах от ее вытянутых ног, от галош на ее валенках. Георгий смотрел не на нее, но стоял он лицом к ней, и глаза его Полина увидела… Увидела – и испугалась. Не за Платона, конечно, хотя Георгий держал того за обшлаги длинного пальто и тряс так, что голова у него моталась взад-вперед, словно у мертвого.

Глаза у Георгия были такие, что не возникало ни малейшего сомнения: сейчас он Платона убьет, и нет такой силы, которая может ему в этом помешать.

Полина и раньше замечала, что цвет глаз у него изменчивый. Она видела, что от тоски они словно подергиваются темным дымом. Иногда – кажется, когда он сердился, – в них будто всплывали стальные пластиночки, и тогда они из светло-карих становились серыми. Но сейчас… Какой там дым, какие там пластиночки! Глаза у него сделались как лезвия ножей. Ярость, стоящая в них, была такой же убийственно-прямой, как ножевые лезвия, и такой же неудержимой.

Платон вдруг рванулся – наверное, попытался высвободиться, и они оба закружились по комнате. Полина перестала видеть Георгиево лицо, но увидела, что он на секунду отпустил Платона, чуть оттолкнул его от себя и тут же ударил – так, что тот схватился обеими руками за лицо, пролетел несколько метров спиной вперед, ударился о дверь и, распахнув ее, с грохотом выпал в сени.