Первый, случайный, единственный

Да и как они могли не высохнуть от такого жара?

Раньше, когда она представляла себя рядом с Георгием, просто представляла, как идет с ним рядом по улице, ей становилось немножко смешно, потому что очень уж они были… разного роста. А теперь вдруг оказалось, что это совершенно неважно. Полина чувствовала, что все ее тело как будто сделано специально для него – точно, ровно, словно отлито по форме. Как такое могло быть, непонятно, но было же!

Она не понимала даже, хочет ли его еще больше. Ей казалось, желание ее уже удовлетворено тем, что он обнимает ее, приподнимает за плечи, чтобы поцеловать… Тем, что сверху, над собою, она видит только его – как золотое небо.

Он был такой красивый – отсюда, снизу, из-под его ходуном над нею ходящей груди, в неярком свете лампы; Полина никогда не думала, что он такой! Что-то дышало во всем его лице, что-то такое живое и сильное, от чего каждая черта его лица приобретала неназываемый, ослепительный смысл.

И она не понимала, как же успевает любоваться всем этим – живыми чертами его лица, загорелыми, словно калеными, плечами… Не понимала, потому что уже чувствовала его внутри себя – он уже заполнял ее всю, это было так сильно, так почти больно, что ни о чем думать было невозможно, да она и не думала, это нельзя было назвать мыслями – то, что с нею происходило. И при этом она видела его всего, и от того, что было у нее перед глазами, ей было даже лучше, чем от того, что было в ее теле.

Да она и не успела понять, что происходит в ее теле. Почти сразу же, как только она почувствовала его внутри себя, Георгий застонал, вздрогнул и забился над нею, и так забился, что ей даже страшно стало. Она не думала, что такой стон и такие судороги могут означать наслаждение; ей казалось, только боль.

Это длилось так долго – судороги, биенье, стон, – что она обняла Георгия за шею, стала целовать его намертво стиснутые губы, словно пытаясь успокоить. Наконец губы разжались, он тяжело выдохнул и замер. Полина почувствовала, что весь он становится тяжелее, и чуть сама не вскрикнула: ей показалось, что еще мгновенье – и он раздавит ее. Но он приподнялся на локтях и лег на спину.

Глаза у Георгия были закрыты, грудь прерывисто вздымалась. Прижавшись виском к его плечу, Полина чувствовала себя так, как только однажды, на Казантипе, когда в шторм, сама того не заметив, заплыла далеко в море, а потом не знала, как вернуться обратно к берегу, и долго качалась на тяжелых волнах.

Но сейчас ей никуда не хотелось возвращаться. Она лежала у Георгия на плече и слушала, как он дышит и как бьется его сердце.

Он открыл глаза, посмотрел на нее; взгляд у него был виноватый.

– Не обижайся, Полин, – шепнул он, целуя ее в макушку. – Сам не пойму, как это я так… Испугал я тебя?

Ей стало так смешно, что она фыркнула прямо ему в плечо.