Перворожденный

Он успел лишь заметить испуганный взгляд Эрика, когда тот увидел выражение его лица, но в следующее мгновение уже переместился.

* * *"

"Все как в тот раз — снова все разбросано и разбито. За ночь успел выпасть первый в этом году снег, и двор был истоптан множеством ног.

Лиссаны не было.

Нэйтан взбежал по ступенькам крыльца, ворвался в дом, надеясь, что после «увеселительной» прогулки в подземелье магическое зрение его подводит. Но нет, в доме все было также перевернуто — и пусто.

Выскочил на улицу и, уже спустившись по ступенькам, обернулся на дверь. Он так быстро забежал в дом, что не заметил нарисованный на ней красной краской перевернутый основанием вверх треугольник — знак Инквизиции.

Нэйтан выругался. Ну он им устроит, когда доберется!

Лиссана не ощущалась на расстоянии, но, должно быть, это из-за антимагических браслетов. Нэйтан переместился к элейскому отделению Инквизиции, но дверь оказалась заперта, а в целом здании никого не было.

Вот теперь по спине пополз холодок — обстановка неприятно напомнила Гоху, в которой Нэйт чудом успел спасти Эрика. Он окинул внутренним зрением город — так и есть: большинство жилищ пусты, зато огромное столпотворение людей на центральной площади.

Если хотя бы волос упадет с головы Лиссаны…

Он был на главной площади Элеи всего раз, но без труда переместился в самый ее центр. Прямо к помосту, на котором был установлен столб для казни через сожжение.

Тук…

Удар сердца, и время будто замедлилось.

Тук…

Обгорелое тело женщины на уже еле тлеющем костре.

Тук…

Запах горелой плоти.

Тук…

Обрывок чьей-то речи, произнесенной женским сварливым голосом: «А неч-ча чужих детей губить!..»

Тук…

Нэйтан не знал, как оказался на помосте: запрыгнул или переместился, — не помнил. Запомнил шагнувшего к нему инквизитора, уже раскрывшего рот для отповеди, и свою выброшенную вперед руку, после чего человек в красном балахоне превратился в горстку пепла.

Люди закричали: кто-то испуганно, кто-то восторженно.

Нэйтан шагнул прямо в догорающие угли. Обуглившиеся цепи, держащие безжизненное, черное, обгоревшее тело, рассыпались в прах. Он не помнил, как уничтожил их, не осознал, дар как будто сработал сам.

Она упала ему в руки. Горячая.

Он не успел на полчаса. Какие-то полчаса.

Не успел…

Лиссану сложно было узнать, но это была она. То, что от нее осталось. От нее и ее ребенка. Их ребенка.

Если бы Лиссана была обожжена, изувечена, ранена, он бы спас ее. Исцелил бы ценой всего своего магического резерва, отдал бы все, что у него было, лишь бы ее спасти — жизнь бы отдал. Он мог практически все, но не возвращать к жизни умерших. Что угодно — но только не то, что ему было по-настоящему нужно.

Все блоки куда-то подевались.