Перстень Ивана Грозного

Старик этот — точнее, только его лицо — показался Инессе отчего-то знакомым, где-то она его видела, причем видела совсем недавно…

— Вы кто? — спросила Инесса удивленно. — Вы как попали в мою квартиру? Вы что здесь делаете?

Старик сурово нахмурил брови, задрал бороду и ударил в пол своим посохом:

— Как ты смеешь говорить без моего соизволения? Молчи, холопка, пока я не велел говорить!

В голове у Инессы все смешалось. Странная комната, кошка, теперь этот старик… еще в пол своей палкой стучит, а время — самая ночь… соседи снизу живут скандальные, как бы неприятностей не было…

Лунный свет колыхался, как торфяная вода, отсветы печного пламени пронизывали его, как щупальца фантастического спрута.

— Я у себя дома могу говорить, когда захочу и что захочу! — ответила она не вполне уверенно. — Вы тут не того… не особенно, а то я полицию вызову!

— Молчи, холопка! — рявкнул старик. — Полицией вздумала пугать? Кого — меня? Да ты понимаешь, кто я — и кто ты? Молчи, а то… отправлю на псарню! Молчи и слушай! Ты взяла то, что тебе не положено! Не по чину тебе такая честь! Не твое это!

И тут Инесса вспомнила, где она видела это узкое злое лицо, эти змеиные глаза.

Это лицо было на перстне, который она позаимствовала у покойной Валентины Гавриловны.

Старик снова ударил посохом об пол.

— Не стучите! — крикнула Инесса. — Соседи…

Но лицо старика искривилось, вытянулось, потеряло форму. И в то же время мутный лунный свет, заполнявший горницу, стал сгущаться, темнеть, завился мелкими вихрями… теперь он был уже вовсе не прозрачен, так что сквозь него Инесса не видела ни стены горницы, ни расписной сводчатый потолок, ни натопленную изразцовую печь, ни самого страшного старика… она не видела больше ничего, только густую клубящуюся темноту…

И сквозь эту темноту, как сквозь толстый слой ваты, пробивался тревожный, надрывный, мучительный звон… такой знакомый, такой ненавистный звон — звон будильника.

На этот раз Инесса была рада этому звону: он вытащил ее из ночного кошмара.

Она открыла глаза — за окном светало, во рту было сухо и горько, как в пустыне, сердце колотилось, как птица в клетке, простыни сбились в комок и стали влажными от пота, но в остальном все было нормально, все было как обычно.

Инесса была в своей собственной квартире, и не было здесь ни кошек, ни противных стариков.

Значит, это был всего лишь сон.

Но какой достоверный, какой подробный, какой страшный…

Она отдышалась, спустила ноги с кровати.

Тапки с трудом удалось нашарить — они, как всегда, уползли далеко под кровать, как будто жили своей собственной жизнью. И тапки были ее собственные, обычные, поношенные. Она всунула в них ноги, поднялась, пошатываясь, выбралась в коридор.

Прежде чем пойти в ванную, заглянула в соседнюю комнату.