Перстень Иуды

Она девка шустрая…

На следующее утро Степан Васильевич спозаранку запряг старую Сволоту, кинул под солому свой старый фанерный чемодан – в подарок сыну, и вошел в курень. Нюрка, Петр и маленькая Светка чинно сидели за столом и смотрели на него выжидающе. Хозяин степенно подошел к образам, трижды перекрестился, сунул руку за Николая-угодника и извлек небольшую металлическую коробочку из-под конфет. Открыв ее, долго что-то пересчитывал, беззвучно шевеля губами. Потом достал несколько купюр и сказал:

– Мы тут с матерью тебе на первое время немного дадим… Но считай копейку!.. Приедешь, сначала к дядьке Кольке, несколько дней поживешь. Ты хоть помнишь, где его дом?.. Потом иди учиться. Не возьмут, поступай на работу. Чай, семнадцать лет, не мальчик. Я в твои годы… На!

На стол упали смятые бумажки. Степан Васильевич как-то засмущался и, видно от этого, громко и грубовато продолжил:

– Не подумай, что гоню. В жизнь выпускаю."

"Помолчал и добавил:

– Ростов недалече. В воскресенье можешь пожаловать. А в будни сам крутись. Все! Поехали!

– Посидеть на дорожку, – тихо запричитала Нюрка.

– Будя, насиделись! Ехать надо…

Через час неторопливой езды по тряскому проселку запыхавшаяся Сволота остановилась. Дальше шла хорошо укатанная дорога, и виднелись домишки ростовской окраины. Петр легко спрыгнул с телеги, вытащил чемоданчик:

– Ну, так я пошел?..

– Погодь!

Степан Васильевич вынул из-за пазухи тряпицу.

– Вот колечко тут есть хитрое… Тот капитан дал, особист. Ну, ты помнишь… Из-за энтого камушка на моих глазах человека застрелили. Был такой бандит – Челюсть. Он этого капитана ограбить хотел, а его дружок и шмальнул из револьверта прямо в сердце. Болтали, что вещь дорогущая… Из-за ерунды, сам понимаешь, стреляться не будут! Но ты подойди к еврею, оцени. Продавать не спеши, настоящую цену выясни.

– Слышь, батя, дело прошлое, а чего ты тогда к Архипу побег? – неожиданно спросил Петр. – Ты ж никогда никого не выдавал. А тут пришли люди знакомые, хорошо заплатили… За что ты их?

Степан Васильевич опустил голову.

– А бес его знает! Мать тыркала под руку, уськала, как кобеля цепного… Да и кольцо это какое-то смурное. Через него все. Как в спину толкало, ноги сами пошли. А зачем…

Степан Васильевич пожал плечами.

– Какая мне с того выгода? Да никакой! Они и оружие себе забрали, и одежду. Только планшетка охфицерская осталась с какими-то бумажками. Я ее под стрехой спрятал, да что с тех бумаг толку? А грех взял на душу, большой грех: одного охфицерика замучили, второй сам замерз, в балке нашли…

Он тяжело вздохнул.

– Я потом жалел, да прошлого не вернешь.