Перерыв на жизнь

— Какие еще тебе даны указания, кроме как потакать любому моему желанию?

— Всего два, — миролюбиво улыбается Валера и пробует темный тягучий напиток.

— Какие? — Рада делает большой глоток.

— Если будешь буянить, то первое — вколоть тебе снотворное, а второе — привязать к стулу.

— Ты умеешь делать уколы?

— Конечно.

— А чем связывать будешь?

Валера поправляет черный галстук и снова отпивает красное вино.

— Ты серьезно?

— Нет, я шучу, — улыбается он, но Рада ему не верит. Сегодня эта приветливая улыбка кажется отвратительной.

Дружинина садится на высокий стул и с усилием сжимает виски. Ее начинает тошнить.

* * *— А ты думал я сам к тебе приду? Нет уж, лучше теперь вы к нам, — тихо, но очень саркастически смеется Гера. — Как тебе

мой город? Понравился?

Гергердт и не ждет от этой твари какого-то ответа. Это, нечто похожее на человека, валяющееся у его ног, уже почти не в

состоянии говорить. На нем нет живого места. А сам он — уже не личность. За пару часов его превратили в окровавленную

тень, все еще слышащую, понимающую, едва что-то соображающую от страха, разумную, но тень. Мало кто способен,

чувствуя во рту вкус собственной крови и металл пистолета у виска, остаться твердым, как камень. Даже камни можно

покрошить в муку и растереть в порошок, Гергердт знает много способов. А чтобы стереть в пыль этого недоноска, который

пять лет назад насиловал его девочку, даже ничего изощренного придумывать не пришлось. Тот уже и так от страха

обмочился.

— Кто ты? — почти беззвучно шепчет насильник.

— А какая разница? Чего это ты так напугался? Не понравилось, как с тобой обращаются? Х*ево?

Глядя на это ничтожество у своих ног, он испытывает нечеловеческое удовольствие. Так долго ждал и вот, наконец,

дождался. Поймал его. Остальные трое на том свете давно, этот, последний, самым прытким оказался. Тех Гера и в глаза не

видел, но последнему не мог не посмотреть в лицо. Хотел видеть, как уничтожат того, кто его девочке принес столько горя.

Все, что ей пришлось вынести, на себе прочувствовал, на своей шкуре. Все это время пил ее слезы, дышал ее страхом,

слушал ее кошмары; вместе с ней упрямо пробивался к жизни, время от времени щупая слабый, почти нитевидный пульс.

С того самого момента, как Рада призналась во всем, не покидало ощущение, что он ее насилует. Хотя она хотела его,

откликалась, сознательно шла к близости, но он не мог избавиться от этого уничтожающего ощущения, ведь его девочка не

получала настоящего удовольствия.

Так было до ее оргазма. До ее безумного желания. Только потом ему стало хорошо — когда она перестала бояться,

перестала рвать цепочку у него на шее.