Перерыв на жизнь

Они

не знают, что значит быть без родительских рук.

Гера кладет ладонь на свою кроху, касаясь узкой спинки лишь только слегка, потому что его рука слишком тяжела для нее, и

пригибается, вслушиваясь в детское дыхание. Нет ничего дороже этого еле слышного сопения. Теперь ему кажется, что он

всегда хотел ребенка, всегда об этом мечтал, но так глубоко, где-то в самом дальнем уголке души, что желание это не

выплывало на поверхность. Скрыто оно было чем-то несущественным, ненужным, недалеким, как плесенью покрыто целым

ворохом случайных чувств.

А все потому, что дрянь — душа человека.

Душа человеческая — ленивая, серая тварь. Она начинает шевелиться, только когда ей плохо. Когда ее простреливает

насквозь острая неожиданная боль, она вздрагивает, ворочается, оживает, истекая кровью. В этих корчах, беззащитная и

дрожащая, возрождается — бьется, пульсирует, отряхиваясь от пыли и грязи, обнажая без любования собой и фальши что-

то важное, серьезное, искреннее. Душа эта, ленивая и скучающая, ослепнув сначала от света и ярких красок, оглохнув от

разнотональных звуков, протестующе взмахивает атрофированным крыльями, стремясь скрыться в привычном сером

мирке. В своем мире ошибок и грубых шаблонных ощущений.

И тогда резать! Безжалостно резать эти атрофированные крылья! Обезумев от боли, резать!

Чтобы крепко стоять на ногах и твердо ходить по земле.

* * *Он идет по влажной от дождя дорожке. Огибает квадратную клумбу с поздними осенними цветами, выхватывая взглядом из

медленно текущей толпы ярко синюю куртку жены. Рада не спеша бредет по аллее. Толкает перед собой темного цвета

коляску, иногда останавливаясь, наклоняясь к люльке и, наверное, улыбаясь.

Рада теперь всегда улыбается. Она наконец — счастливая.

У него при виде нее, как всегда, сладко екает сердце. Артём убыстряет шаг, чтобы поскорее догнать ее, а нагнав,

подхватывает под локоть.

— О, привет! — Сначала вздрагивает, потом сверкает радостной улыбкой. — Мы тебя заждались. Уже поспали и проснулись.

— Не замерзли? — здоровается поцелуем в губы.

— Нет.

На улице тепло и безветренно. Юляша не спит, лежит с открытыми глазками и уже начинает выражать свое недовольство

тем, что папа не торопится брать ее на руки."

"— Ну, все, — говорит Рада, — не будет она теперь в коляске лежать. Ей на руки надо.

Гера берет дочурку, трогает носик.

— Нос холодный, домой пойдемте. Нагулялись.

— Как дела? — спрашивает Рада, разворачивая коляску в сторону дома.

— Нормально, — отделывается коротким ответом. — Ну-ка признавайся, баловалась, пока меня не было? — целует Юляшу

в щечку, прижимает к себе.

— Капризничала немного, — подтверждает Рада.

— В угол поставлю.