Круг перемен

Усадьба Беловодовых,

1914 год

Скинув с плеч рубаху, Матвей легко сбежал с крыльца, зачерпнул две горсти снега и крепко обтёр торс и руки. Холод приятно разгорячил кожу, заставляя кровь быстрее бежать по жилам. Матвей посмотрел на заснеженные деревья, жалея, что рядом с ним нет сейчас Веры, она бы оценила первозданную красоту январского леса. А после завтрака он приказал бы запрячь Огонька в лёгкие санки и прокатил бы с ветерком свою любушку, обмирая от близости девичьих глаз, опушённых густыми ресницами.

Зима в этом году выстоялась пышная, бархатная, хрустальная, словно чертоги дворца царевны Метелицы. По склону, где лежал хрусткий наст, будто ведро серебра насыпано. Снег блестит — аж глазам больно.

— Матвей, простудишься!

Дурачась, он потрусил снежком под ноги Марфы Афиногеновны. С крынкой парного молока она шла из хлева. Любила сама рано утром обойти владения.

— Никогда не простужусь, тётенька! Никогда!

Его распирала радость от пушистого морозного утра, от синего неба с нарождающимся солнечным диском, от весёлого визга собаки, что задрав хвост бегала кругами по двору, и, конечно, от любви, наполнявшей его от макушки до пяток.

Он взял из рук Марфы Афиногеновны крынку и отпил половину, оставляя на лице белые пенные усы.

— Тётенька, хорошо-то как!

Он прибыл к тётушке на зимние вакации в Императорском институте путей сообщения и без умолку рассказывал о профессорах и студенческой жизни. О том, что в Санкт-Петербург приехал модный писатель Алексей Горький и скрывается от репортёров, но Матвей с приятелями ухитрился увидеть, как писатель входил во дворец великого князя на Английской набережной. Упомянул тревожные вести в газетах о надвигающейся войне. В войну он не верил — ну какие могут быть войны в просвещённый двадцатый век? Глупость, да и только!

Матвей умолчал только о Вере, хотя обычно бывал с тётенькой откровенен как с единственной родной душой, с которой их объединяли и общее горе, и общая радость.

Впервые он назвал Марфу Афиногеновну тётенькой одиннадцать лет назад, когда мать внезапно объявила, что уходит в монастырь и отныне Матвейка ей не сын.

Удар оказался жёстким и сильным. Ему не верилось, что женщина с бледным лицом, которая говорит ужасные слова, и есть его родненькая маманя, отдававшая ему последний кусок хлеба и накладывавшая по ночам заплаты на его истрёпанную рубашонку."

"Заревев, как телёнок на бойне (хотя давал себе слово николи не распускать нюни), Матвейка кинулся к матери:

— Маманя, как же так? За что? Почему?

Но лицо матери каменно отвердело, словно и впрямь её черты высекли из серого гранита. Она поджала губы:

— Уйду, и всё, уговаривать бесполезно. Я уже и узелок собрала. Не поминайте лихом.