Перекресток трех дорог

И не подозревает, что когда-то, возможно, слуха его коснется сентенция о том, что «умереть можно достойно и красиво, не становясь посмешищем для окружающих». Умереть почти по Марку Аврелию – философу-стоику.

Умереть, как тот римлянин, возомнивший себя греком Золотого века, а не подохнуть в этом больничном Аиде среди криков, кашля, предсмертных хрипов, воя, плача, среди всей этой так внезапно образовавшейся в нашей обычной повседневной жизни боли.

Полковник Гущин уже ни на что не надеется. И ничего не ждет. Третью неделю подряд у него держится температура под сорок. Страшный кашель сотрясает его тело, забивая глотку мокротой и кровью.

Он царапает пальцами грудь, разрывая на себе больничную робу, словно пытается добраться до собственных легких. Обнажить их. Вырвать из груди. Дать им полную свободу. Дышать. Пульсировать…

И сразу проваливается в кромешный мрак.

В Аиде верхнем, где кашляют, кричат, рыдают и требуют кислород, всегда светло, там горят неоновые лампы.

В Аиде нижнем – всегда полный чернильный мрак.

Полковник Гущин не видит, как его койку окружают врачи в защитных костюмах – реанимационная бригада.

Его переворачивают на живот и заталкивают ему глубоко в горло стальную полую трубку.

Но он не ощущает уже боли.

И не видит этот самый аппарат для искусственной вентиляции легких, на который в верхнем Аиде все молятся, как на новое божество.

Новое время ведет за собой новых богов. Они почти все сплошь технократы.

Старые боги наблюдают за этим вторым пришествием из своего темного угла.

Это первое, что слышит полковник Гущин, вернувшись из чернильной могильной тьмы в неоновый белый свет реанимации госпиталя.

Он снова не обращает внимания на аппарат ИВЛ. Не знает он и того, что между его последним воспоминанием и тем, что он видит сейчас, моргая и пугаясь, прошло долгих пять дней, во время которых он был подключен к этому аппарату и находился на грани жизни и смерти.

Он видит только склонившийся над ним силуэт в зеленом защитном костюме и маске. Все расплывается перед его глазами. Но он дышит сам – без той страшной трубки в горле.

Голос… полковник Гущин его тоже не помнит. Не видит он и лица – кто это? Врач? Медсестра? Медбрат? Волонтер?

– Сейчас вам сделают укол. А потом мы поставим вам капельницу…

Полковник Гущин переводит взгляд на свою исхудавшую руку – на запястье клейкой медицинской лентой закреплен катетер.

– Это Миша Алтайский. Вроде бы. Но его здесь трудно узнать. Хотя татуировки… его татуировки, Федор Матвеевич, ни с какими другими не спутаешь.

– Да. – Полковник Гущин кивнул, глядя на тело, на которое было страшно смотреть.

Его подняли с постели в половине третьего – летняя ночь еще царила в мире, когда они приехали в Борки недалеко от Одинцова. А сейчас уже брезжил рассвет.