Горсть патронов и немного везения

— И сейчас его здесь нет?

— Может быть… я не видел, как он вошел!

Решетников обошел стойку и, раздвинув портьеру, оказался перед дверью в смежное помещение. Бармен успел-таки нажать кнопку — едва Решетников постучался, дверь отворилась и перед ним предстал «бычок» с угрожающим взглядом:

— Что надо?

— Виолетту позови.

— Какую еще…

— Сынок, — вразумительно сказал Решетников, — хотя я человек старый, а ты новый, давай не выяснять конфликт поколений: у каждого свои преимущества. — С этими словами он откинул полу пальто и продемонстрировал многозарядный автоматический аргумент под мышкой. — Делай, что я сказал, иначе я войду сам, а тебя уволят за несоответствие.

«Бычок» сглотнул, но спокойный тон дяденьки в шляпе подсказывал единственно правильное решение. Тем более «генц» — не табельный «Макаров» мента, со «своими» можно договориться.

Решетников вернулся в кафе, сел за столик, огражденный обитой сукном переборкой.

— Принеси-ка мне кофе, — остановил проходившую официантку. — И скажи «голубому», чтобы сделал музыку потише.

Он расположился спиной к стойке — это позволяло не видеть дурацкой стеклянной стенки; без нее здесь было даже уютно, а когда бармен убавил звук, и вовсе потянуло в сон.

Иногда жизнь представала перед ним в сценах, которые разыгрывались на этажах, — он видел их мельком, поднимаясь в скоростном лифте с прозрачной дверью, и узнавал их, когда персонажи оставались внизу: видел свадьбу, шикарную невесту в белом, струи пены из бутылок с шампанским, людей с музыкальными инструментами, детей, опоясанных лентами. «Маша!» — осознавал запоздало, а лифт уносил его вверх, вверх, почему-то все время вверх, как будто возносил в рай, и Решетников не знал, хорошо это или плохо: по логике он должен был падать вниз. Потом, на следующем этаже, видел сквозь дым вентилятор под потолком, каких-то черных, окровавленных людей на солончаках, но прежде, чем лопасти вентилятора превращались в несущие винты дневного противотанкового «КА-50», а «груз-200» — в убитых американской противопехотной миной друзей Шуру Гандина и Диму Трофименко, лифт уносил его дальше, картинка сменялась на детскую, зимнюю, рождественскую и безобидную: проклятое наваждение не знало хронологии и логика над ним не властвовала.

— О-о, какие люди! — тучная, затянутая в шелка Виолетта Раздорская, как бы невзначай коснувшись пальчиками его небритой щеки, прошелестела и села напротив, и тут же на столике появилась чашка горячего кофе. — Викентий Яковлевич, сколько лет, сколько зим! Что это вы сегодня в маскараде? У вас борода приклеенная или как?

Говорить с ней Викентию было не о чем.