Хозяйка старой пасеки 2

Кое-что Стрельцов с Нелидовым выкопали из тех, с позволения сказать, «записей», что остались после Савелия — к удивлению моему, тетка даже погасила какую-то долю, но истинный их размер по-прежнему напоминал мне айсберг, у которого видна над водой лишь небольшая часть.

Конечно, спокойно поработать остаток дня, чтобы никто не отвлекал, оказалось слишком большой роскошью. Первым явился отец Василий. Да, он был мне нужен заверить подписи, но ведь нельзя же было просто вручить ему в дверях бумаги и тут же выпроводить восвояси.

Беседа за чаем в гостиной текла легко и неспешно — как я уже успела уяснить, здесь подобные беседы были одновременно и одним из немногих доступных развлечений, и аналогом наших соцсетей. Я размышляла, как бы половчее перевести разговор на теткины гробы — все-таки не поднималась у меня рука их сжечь, когда батюшка сказал:

— Вчера вечером у меня был один молодой человек. — Показалось мне, или в последних его словах промелькнула ирония? — Желал побеседовать о покаянии и прощении.

Я аккуратно поставила чашку на блюдце.

— Вот как? Не тот ли это чересчур опытный молодой человек, что облагодетельствовал меня визитом сегодня?

Похоже, Заборовский начал осаду по всем правилам: священник, местные дамы…

Отец Василий покачал головой.

— Новости в нашем уезде летают быстрее ветра, но, видимо, свежие еще не успели до меня долететь.

— Так получилось, что сегодня и меня удостоили беседой о покаянии, прощении и примирении, — пояснила я. — Подозреваю, тот, кто был у вас вчера, и мой сегодняшний незваный гость — один и тот же молодой человек.

— Возможно. — Он отпил чая. — Как лицо духовное я не могу не приветствовать истинное раскаяние. Однако Господь велел нам судить дерево по плодам его.

— Согласна с вами, отче. — Я тоже взялась за чашку. — Возможно, это дерево способно дать и добрые плоды. Правда, мне, грешной, трудно в это поверить.

— Понимаю тебя, Глафира. Лишь Господу дано прозрить в души человеческие, нам приходится быть осторожными в суждениях и поступках, касающихся других людей.

Он замолчал, внимательно меня изучая. Я опустила ресницы, проклиная про себя мои новые восемнадцать: с возрастом изображать бесстрастность куда легче."

"— Я не перестаю думать об этом второй день, глядя на тебя. Когда-то я благословил тебя на постриг и должен был бы сожалеть, что тетушка не позволила тебе пойти по пути этого служения. Сейчас мне кажется, что тогда я видел душу, раненную почти смертельно. Душу, которая могла бы исцелиться вдали от мира либо погибнуть окончательно, оставшись в нем. Но Господь, кажется, исцелил ее. Неисповедимы пути его. — Он помолчал. — Я от души надеюсь, что это исцеление принес не тот же, кто нанес тебе рану, дочь моя.

Я усмехнулась.