Миссия в Париже

– Саквояж – вон там, под тряпьем, – указал Миронов на кучу какой-то ветоши.

– Вы сумасшедший, Миронов! – Кольцов стал разгребать старые занавески, до дыр заношенные рубахи, вытертые бушлаты и шинели, остатки каких-то ковриков и подстилок. Наконец, нащупал ручку саквояжа. Потянул за нее. Саквояж был пустой и легко высвободился из-под наваленной на него ветоши. Сердито сказал: – Его же здесь могли украсть.

– В мои апартаменты никто ни ногой. Четверо суток здесь хранился – и ничего.

Чемодан стоял на полу перед Кольцовым. По подробным рассказам шорников еще там, в Москве, и по недавним воспоминаниям Старцева и Бушкина, это, похоже, и был тот самый саквояж. Добротный, из толстой бычьей кожи, перехваченный двумя широкими ремнями, с изящными круглыми рантами, прошитый шелковым шнуром мелкими ровными стежками.

Павел провел рукой по коже, слегка придавил пальцами рант, изящной тонкой колбаской опоясывающий крышку, и почувствовал под пальцами едва ощутимые бугорочки. По всей видимости, это и были бриллианты.

– Видите, я сдержал свое слово, – не преминул напомнить Миронов, одеваясь. – Надеюсь, потраченные мной деньги вы вернете? Вкруговую семьсот франков. Гостиница, питание, то, се. Деньги – это вода, – сказал какой-то мудрец. Я бы уточнил: деньги – это воздух. Они находят крошечную дырочку и незаметно улетучиваются. Аванс, если помните, был всего лишь четыреста франков.

Кольцов сунул руку в карман, извлек пятисотенную бумажку.

– Вот вам еще пятьсот. Четыреста и пятьсот, по-моему, это и будет семьсот.

– У вас в гимназии был хороший учитель арифметики.

Павел был щедр и расточителен. С его души спадала тяжесть, отступала нервотрепка, колотившая его все последние дни. Свершилось то, на что он никак не рассчитывал. Нет, он не поедет сейчас на Маркс-Дормуа. Он все равно не сможет нынешней ночью спать. Он разбудит Жданова и Фролова, и пусть они при нем, ночью же, взрежут эти проклятые ранты и выложат на стол то, что отобрало у него, по меньшей мере, десять лет жизни. Никак не меньше. И на этом он ставит точку! К чертям собачьим эту работу, это постоянное хождение по лезвию бритвы. Не тот возраст, не те нервы.

– Вы правильно тогда подумали, саквояж действительно прихватил Раймон. Точнее, кореша его. Раймон-то сам раненый был. Вот они и принесли его ему домой, – сбивчиво и бестолково рассказывал Миронов. Он хотел во что бы то ни стало до конца изложить свою поисковую эпопею Кольцову. Ждал восхищения, похвалы, – Это когда у них завязалась там драка, на саквояж свалилась оборванная занавеска. Поэтому ажаны его не заметили. А то прихватили бы и этот.

Кольцов стал вслушиваться. Все эти дни они строили различные предположения о судьбе этого саквояжа. А ларчик открывался совсем просто.