У парадного подъезда

[79]Но если Глинку Пушкин читал в Лицее почти наверняка, то стихи Срезневского в «Украинском вестнике», написанные в 1816-м также «В честь российского победоносного воинства», он знал навряд ли; тем поразительнее сходство, определяемое исключительно принадлежностью к одной ритмической традиции:

Что за шум в стране полночнойПрерывает тишину?Бонапарт с ордою мочнойВторгся в русскую страну. (…)Что за крики в Царстве Белом,Что за громы раздались?Храбры Россы с духом смелымНа злодея поднялись!(…)Что за шум и что за крикиСлышны с западных сторон?Россы в бранях там велики.Всех сражают! Слышен стон!..Пусть стонает враг суровый,Нашей мышцей поражен! (…)[80]Почти невероятно также, чтобы в памяти Пушкина времен «Пира…» сохранялось воспоминание об анонимном «Разговоре с чердака 1813 года декабря 31 дня в 12 часов пополудни с новым 1814 годом»:

(…)Загляни в прошедши годы,Мать седая старинаСкажет: русские народыВами слава создана. (…)А великой, — что старушкуМать-Россию просветил,Все труды считал игрушкой:Флот и войски сорудил.Питер, славную столицуИз земли, как небылицу,В два он мига взгромоздил;И тогда же под ПолтавойОн смигнулся с русской славой —Карла в пух растеребил[81]."

"Возможно, впрочем, и другое объяснение. Все цитированные поэты, от Глинки др Пушкина, звали и помнили солдатскую песню, которая была сочинена «вслед за оставлением Москвы» и ходила «по Петербургу и в губерниях»:

Град Москва в руках французов.Это, право, не беда:Наш фельдмаршал князь КутузовОтплатить готов всегда.Знает то давно ВаршаваИ Париж то будет знать.Не связана ли, кстати, с этой песней та московская «аура» петербургского стихотворения «Пир Петра Первого», которая поражает в нем и которая как бы подготавливает многие повороты в его литературной судьбе, — о чем речь еще пойдет? Во всяком случае, автор воспоминаний, донесших до нас фрагмент этой песни, всячески подчеркивал, что военный Петербург, начиная с зимы конца 1812 года, «русифицировался», «помосквел»: «гораздо реже можно было встретить военную или европейскую одежду, а все больше русские бороды, кафтаны и чуйки»[82].

Да что там; песен было много. Когда Н. Пальчиков в 1890-х записал народную песню «Переселение на Илецкую линию», — «Прощай, Томский и Тобольский,/ Краснуфимский городок», — нельзя исключать возможности «обратного влияния» «Пира Петра Первого», уже вошедшего в школьные хрестоматии, на городское «массовое» культурное сознание. Но пелась-то она еще в 1822–1826 годах!

Если еще чуть подняться по диахроническому ряду, то как не вспомнить, что в 1828 году написан «Русский бог» Вяземского, что в 1832-м Асмодей пишет «К старому гусару»:

Эй да служба! Эй да дядя!Распотешил, старина!На тебя, гусар мой, глядя.Сердце вспыхнуло до дна.