Последний парад

— «По отчеству Егоровна, — ответил мне солдат и добавил с нежностью: — А зовут ее Машенькой». Выпили мы с ним, закусили, а потом он меня и спросил: «Вот теперь вы мне скажите по совести, товарищ генерал, забыла меня жинка или не забыла?» — «Как же, — отвечаю, — забыла, когда на самом видном месте твоя фотография», — и показываю ему на карточку. «Это хорошо, что не забыла, — сказал он. — Это для нас, для солдат, самое главное…»

Сергей Алексеевич замолчал, дальше ему рассказывать сон не хотелось, потому что тогда надо было говорить про Витьку.

— Ну, а дальше-то, дальше, — попросила Егоровна.

— Дальше, — сказал Сергей Алексеевич, — уже про меня.

— Жалко, — с печалью сказала Егоровна. — Он сейчас передо мной как живехонький. Спасибо тебе.

— За что же спасибо? — удивился Сергей Алексеевич.

— За него. Что вспомнил. И меня, дуру, к нему повернул. А стопок у нас и не было. Не успели купить. — Егоровна вдруг захлебнулась от слез.

Сергей Алексеевич сидел молча, не шелохнувшись, он понимал и чувствовал чужое горе.

— Пойду за такси, — сказал Сергей Алексеевич.

— Уезжаешь все-таки. — Егоровна повернула к нему высохшие глаза: — Она икона моя, извини, не могу отдать.

— Что ты, что ты! — замахал рукой Сергей Алексеевич. — Тоже выдумала!

— Так и вправду у тебя есть сынок? — спросила Егоровна.

— Есть, есть, — ответил Сергей Алексеевич. — Сынок. Ему сейчас было бы сорок три.

Егоровна выхватила из его слов «сейчас было бы», но ничего больше не спросила. А он, какой-то полегчавший, невероятно строгий и собранный, будто выдержал какое-то испытание, вышел из дому.

По дороге за такси он все же решил зайти к Костылевым и узнать, не вернулся ли Коля.

Сергей Алексеевич застал Костылевых дома. Они сидели в разных углах комнаты, как на похоронах. Когда он вошел, все повернули головы в его сторону с надеждой.

В комнате среди взрослых был и Юрка. Как побитый щенок, со щенячьими глазами.

— Не вернулся? — на всякий случай спросил он и, не получив ответа, стоя у дверей, сказал: — Я вам давеча… — замолчал, с изумлением поймав себя на том, что в последнее время часто употреблял слова, которыми говорил отец, и обрадовался, что стал совсем простым стариком. — Я вам давеча, — повторил он, — не сказал правду… Почему от вас ушел сын… Но сегодня я уезжаю и считаю своим долгом поставить вас в известность. Если бы он вернулся, я бы никогда… А так считаю своим долгом… — И продолжал звонким, надтреснувшим голосом: — Ваш сын ушел, так как узнал, что у него неродной отец.

Этого они не ожидали. Чего угодно, только не этого.

— Кто же ему сказал? — спросила наконец Костылева. Сергей Алексеевич молча посмотрел на Юрку: он считал, что каждый должен понести ту кару, которую заслужил, и не хотел выгораживать Юрку.