Паноптикум

Да пошел он на хуй, я смотреть на него не могу! Где Спасский? Где этот бородатый миротворец-парламентер сотого левела, через которого все к скотине Казакову обращаются, потому что он один эту свинью вытерпеть может.

Асаев сидел за расположенным рядом с ними столом и поймал мой взгляд. Секунда и поднялся с места. Я, сдерживая себя от того, чтобы прикусить губу, торопливо пошла на встречу. Со сцены достаточно громко играла музыка потому что танцпол был занят, поэтому, встретившись с ним почти на середине пути от входа до зоны столов я немного замешкалась, а он встал почти вплотную и склонившись на самое ухо ровно и спокойно произнес:

— Что?

Он не был недоволен, не говорил с предупреждением и угрозой. Он просто спросил, что пошло не так.

Я, привстав на цыпочки, сказала ему об автомобилях, чувствуя легкий шлейф вкусного парфюма от его шеи. Почему-то сердце пропустило удар.

— Какие номера? — его голос снова спокоен и ровен.

— Три тройки, Феррари и два Прадо с ней. Это машины Казакова.

Он кивнул и… его пальцы легко, совсем поверхностно скользнули по моей кисти. Быстро, незаметно для окружающих, невесомо, едва ощутимо. Почему-то мурашки по рукам. Он на секунду задержался, стоя очень близко от меня, на расстоянии дыхания и отвернулся, собираясь направиться к Казаковскому столу, но остановился перехватив за локоть проходящего мимо Спасского, послушно замеревшего и вопросительно на него посмотревшего.

— Там люди выехать не могут, машины уберите.

Иван Сергеевич кивнул и повернувшись направился к столу, за которым сидел Казаков с женой и своими приближенными."

"Я смотрела в спину удаляющегося на свое место Эмина и чувство такое… По сути, совсем херня произошла, а у меня снова ощущение, как после секса с ним. Этот первый сход, когда мир еще разрушен, когда еще не успевают проступить сквозь горячий туман остовы и границы, когда тело немеет.

И кожа руки горела в месте прикосновения пальцев.

Я снова стояла в тени за баром и мучительно хотела сбежать покурить. Удалилась уже значительная часть гостей, фоном играла красивая мелодия и Эмин смотрел. Не так часто и нагло, как тогда, в «Империале». Нет.

Редко. Но метко.

Когда полилась мелодия, вплетающаяся в вены и тихо поющая в моей крови, его взгляды стали чаще. Меня немного знобило и в тоже время мне было жарко. Он не смотрел в глаза. На правую кисть, которой коснулся, когда я сказала о машинах. На ноги, задерживаясь взглядом на щиколотках. На правое плечо, оголенное черным платьем. И посмотрел на губы, когда в полумраке ресторана заиграл упоительный припев. И видит бог, под этим взглядом мои губы начали зудеть в такт медленным ритмам мелодии, а на языке был отзвук вкуса его резких, сбивающих с ног поцелуев.

И вкус стал явственнее, когда мы встретились глазами.