Паноптикум

Помещение небольшое, под окном стол с документацией, за ним доктор, быстро заполняющий документацию. В полутора метрах от окна кровать, возле которой еще один медик. Над Эмином.

Внутри шумно, работает аппаратура, везде шланги, провода. Он опутан этими проводами… На груди электроды, катетеры под ключицами и в руках, капельницы. Трубки изо рта. Дренажи из груди, катетеры, катетеры, катетеры…

По середине грудной клетки огромная повязка. Слегка пропитанные кровью бинты, пластыри. Тело белое, лица почти не видно из-за шлангов во рту. Господи…

Почувствовала, как перед глазами все расплывается, не сразу поняла, что из-за слез. Утерла ладонью, задерживая дыхание, и разрезая себя тем, что продолжал смотреть на него. Это мучительно, это истязание, грубое, жестокое, бесчеловечное, когда смотришь на него и с каждой секундой больнее. И отвести взгляд не можешь. Оцепенение накрыло разум.

— Я хочу попросить тебя, Яна. — Ее голос с трудом прошел сквозь густой болезненный туман в разуме.

Я с трудом отвела взгляд на ее ровное лицо.

— Я попрошу один раз, и больше никогда этого делать не посмею. — Ее краткая, пауза, чтобы перевести дыхание. — Когда он встанет, — голос едва заметно дрогнул, а я стиснула зубы, снова посмотрев на него, за стекло, где он был на грани. Она подавила себя и тверже повторила, — когда он встанет и жизнь пойдет своим чередом, не позволь ему сделать то, что я его позволила его отцу. Смотреть через стекло на мужа тяжело, но выжить можно. Смотреть на своего ребенка… хуже смерти. И ты не простишь этого никогда. Я не хочу, чтобы мать моих внуков ненавидела моего сына. Прошу, потому что стою так в третий раз и желание наложить на себя руки все сильнее. Не позволь ему. Прошу.

Было два сотряса, да, Эмин?

Подавила неуместную такую злую, такую испуганную улыбку, вглядываясь в его тело. Два сотряса было. И мать стоит в третий раз. И просит… не оказаться на ее месте.

Внутри адовый пиздец. Наверное, так чувствуют себя люди, которые начинают сходить с ума. Что-то жадно сжирает изнутри, мир на несколько секунд кажется нереальным, трагичной театральной постановкой, а ты зритель, со слишком выраженным чувством сопереживания. Где-то на задворках бьется сумасшедшая мысль, что не нужно переживать, это всего лишь постановка, и внезапно мир становится реальным, та мысль безумия быстро обрывается, потому что обонятельные рецепторы улавливают вонь медикаментов, веяние горя матери, глядящей на своего сына и изнутри мощным ударом стирает тиски патологии психики одно простое осознание — вот там, за стеклом, мой родной и любимый мужчина, в которого вчера стреляли на моих глазах.

Я поняла, что дышу учащенно, будто пробежала по краю пропасти и вновь ногами на твердой земле. По пропасти безумия. Лейла снова подала голос.