Паноптикум

Он на мгновение сильнее сжал меня в объятиях и расслабил руки, позволяя отстранится. Но не далеко. Перехватила его плечо, прикусывая губу и не отстраняясь окончательно, чтобы сесть на своем сидении. Он непонимающее смотрел в мои глаза. И я едва слышно прошептала:

— Я тебя люблю. Слышишь? Люблю.

Эмин прикусил губу задерживая дыхание и глядя на меня с мучением. Будто я сказала что-то, чего он не знал, что-то страшное. Прикрыл на мгновение глаза, подавляя себя и посмотрел на меня уже почти ровно.

— Я сказал тебе, что к семье пока не поедешь. — Эмин сделал недлинную паузу, глубоко вдохнул и продолжил, твердо глядя мне в глаза. — Давид в Берлине, вернется в Москву через неделю, только тогда поедешь. Город большой, утырков много, он о тебе позаботится от и до, у меня на душе спокойно будет. Потерпи неделю. Давид сейчас решает нюансы с переводом твоего отчима в Берлинскую клинику на следующую операцию. С утра я разговаривал с лечащим врачом, они должны стабилизировать его состояние до допустимого, чтобы беспрепятственно транспортировать его и доставить в больницу уже готовым к операции. Паспорт сестре послезавтра сделают. Тебе тоже.

Смотрела в его глаза, загоняя назад то, что рвалось со дна. Слабость. Бессилие. Желание зареветь и сжаться.

Он усмехнулся, невесело. И негромко продолжил:

— Это не благородство."

"Тихо рассеялась, переплетая наши пальцы. Он посмотрел на них.

— Я хотел сказать тебе это в середине весны, когда с делами бы разгрузился. — Перевел взгляд мне в глаза и улыбнулся уголками губ. Свободной рукой потянулся и заправил прядь волос за ухо, огладив пальцем скулу и задержав палец на ней. — Но скажу сейчас. Выходи за меня, Ян.

Душа, нутро, сознание в срыв, внутри все сжалось до боли, отчетливой, тяжелой, страшной. Высвободила руку и дрожащими холодными пальцами огладила его щеку, чувствуя как упоительно кожу кольнула щетина.

— Я за тебя душу продам, Асаев. — Выдохнула совсем негромко, тверже прижав ладонь к его лицу, подсказывая, что это не слова. Это решение.

Он смотрел в мои глаза. Ответ был очевиден. И на дне карих глаз не было ни радости, ни успокоившейся тревоги. Там было эхо боли. Он притянул меня к себе, срывая мне всхлип, сжимая в объятиях, положил подбородок на макушку и тихо выдохнул:

— Я последний кто этого стоит.

И я взвыла. По животному. Отчаянно и сдавленно, протестующе вжимаясь в него и впервые в жизни ни в силах подавить себя. Потому что он единственный кто этого стоит. И единственный, кто этого никогда не примет. Потому и стоит.

* * *— … и нанять сомелье, высшая школа, международный сертификат, идеальные рекомендации, внушительный опыт работы, включая заморские рестораны, один даже с мишленовской регалией.