Большое зло и мелкие пакости

Кто стал бы с ним жить? Дина?! Зачем?!!

— Нин, — сказал он осторожно, — ты придумываешь какую-то ерунду. Я тебе вовсе не об этом говорю.

— А я тебе — об этом! — отрезала Нина и закурила следующую сигарету. Руки у нее чуть-чуть дрожали, Сидорин заметил.

Молчание, нависшее над ними облаком табачного дыма, лезло в уши и в ноздри, раздражало, мешало думать.

— Господи, — сказала вдруг Нина, — как это вышло, что я об этом заговорила?!

— Я не умею об этом разговаривать, — пробормотал Сидорин раздраженно, — как это у вас, у баб, получается, не знаю!

— Что получается?

— Ты сказала, что сильно меня любила, — сказал Сидорин мрачно, — я должен понимать это так, что теперь ты меня уже разлюбила?

— Я тебя не разлюбила, — помолчав, ответила Нина, — вряд ли я вообще смогу разлюбить тебя, Володя. Для меня есть только один человек. Ты. Все остальные для кого-то другого. А для меня ты. Жалко только, что у нас это так… не совпадает.

— Ну вас к черту! — вдруг в бешенстве крикнул Сидорин. — Совпадает — не совпадает, любовь — не любовь, какие-то слюни, сопли, вопли! Слушать не желаю!

— Не слушай, — сказала Нина и улыбнулась. Он посмотрел и тоже улыбнулся.

Она ткнула в пепельницу сигарету, стремительно поднялась и с силой поцеловала его в губы.

Целоваться было очень неудобно, Сидорину приходилось закидывать голову, а Нине придерживать рукой его затылок.

В голове у него вдруг стало темно и горячо, и все трудные мысли скукожились и потемнели, как осенние листья в костре. Среди этих скукожившихся мыслей была только одна, по-настоящему важная — еще чуть-чуть, и он непременно упадет с хлипкой табуретки. Упадет вместе с Ниной, которая прижималась к нему с необыкновенной силой.

Если они упадут, никакого продолжения не будет. Они разбудят Машку и погасят это свирепое темное пламя, которое бушевало в голове у Сидорина.

Больше всего на свете ему хотелось, чтобы оно продолжало бушевать.

Как там она сказала?

“Для меня есть только один человек. Ты”.

“Я?! Господи помилуй, неужели я?”

Кое-как Сидорину удалось поднять себя с табуретки, и он подхватил Нину, как давеча Машку."

"Ее шея оказалась очень близко, и он впился в нее как вампир. Он даже чувствовал себя вампиром. Ему непременно нужно было получить ее, напиться ею, иначе настанет день — и ему придет конец.

— Володька, синяки останутся, — из дальнего далека произнесла Нина.

Черт с ними. Черт с ними, с синяками.

Он никогда не оставлял на ней синяков. Придурок.

Ее шеи было мало. Он должен был получить ее всю — целиком и немедленно. Если он ее получит, может быть, у него появится шанс.

Она сказала, что не разлюбила его. Она сказала, что разлюбить его не сможет никогда.