Большое зло и мелкие пакости

Значит, зовут не Дина. Ошибся капитан. И жалостливый Анискин Федор Иванович ошибся тоже.

— А почему вас интересует моя семья? Они-то уж точно к этому происшествию не имеют никакого отношения!

— Кто они?

— Моя жена и моя дочь, — Сидорин снова начал распаляться, — послушайте, товарищ капитан, вы, конечно, можете со мной сделать что угодно. Я все отлично понимаю. Только никаких чистосердечных признаний я писать все равно не буду. Пока в сознании — не буду. И подписывать ничего не буду, ясно? У вас, конечно, методы воздействия, о которых всем известно, но я все равно не стану ничего подписывать! Я не желаю, чтобы Машка выросла дочерью преступника.

Никоненко смотрел на него с интересом. Представление Сидорин давал высококлассное, трагическое “до жути”, как это называла никоненковская сестра Ирина.

Заодно кое-что можно и выудить из него, из этого представления.

— Если я решу на вас давить, — сказал Никоненко лениво, — ваша драгоценная Машка даже никогда не узнает, что случилось с ее папашей, и дело я через два дня закрою. Так что разговаривайте со мной так, как и положено разговаривать с органами правопорядка — трепетно и почтительно.

— Я стараюсь изо всех вил, — пробормотал Сидорин язвительно.

— Что?

— Ничего.

Он боялся капитана, и ему было стыдно, что он так его боится.

— Вы писали кому-нибудь записки?

— Какие записки?

— Бросьте, Сидорин. На сцене стоял ящик, в который кидали записки. Играли в почту. Тамара потом их раздавала.

— Я не помню, что Тамара раздавала какие-то записки, — удивленно сказал Сидорин. — Хотя, может, и раздавала. Я не писал записок. Димочка действительно читал какую-то записку, но я не понял, что это… играли в почту.

— Какой Димочка? — встрепенулся капитан. — Лазаренко?

— Лазаренко, — кивнул Сидорин. — Он читал записку, когда мы с Диной… Вернее, когда Дина ко мне подошла, и мы пошли в сторону спортзала. Мы… она остановилась возле Димочки. Он читал какую-то записку и сунул ее в карман. Дина еще пошутила, что записка, наверное, очень секретная. А сам я никаких записок не писал.

Лазаренко тоже сказал, что он не писал никаких записок. Однако какую-то записку он читал, и это видел Сидорин. И на лестнице в банке из-под маслин, заменяющей пепельницу, капитан нашел горстку бумажного пепла. Вот чудеса-то.

— С кем из ваших одноклассников вы дружите?

— Ни с кем.

— А с Марией Сурковой?

— С Маней? — удивился Сидорин. — Нет. С ней мы никогда не дружили. Она такая…

— Какая?

— Неинтересная совсем. Серая такая. Тамара, и та была интереснее. И веселее. Маня с Потаповым чем-то похожи. Потапов тоже был… никакой. — Хирург Сидорин улыбнулся. У глаз собрались мелкие морщинки. — Мы с Женькой Первушиным у него мешок стащили. С ракеткой. Он так плакал, что мне до сих пор стыдно.