Большое зло и мелкие пакости

Стол стоял в глубине комнаты под висячим белым шатром абажура, и казалось, что никакое третье тысячелетие не наступало, что до него еще лет сто пятьдесят спокойной, прочной, устойчивой и понятной жизни с медным самоваром, изящной чайницей, привезенной знакомым дипломатом из британских колоний, с китайской коробочкой с цаплей на крышке, с пасхальным звоном колоколов, с тонкой белой шалью на округлых плечах, с “Боже, царя храни…” по праздникам, с начищенной бляхой городового, что всегда стоит на углу Поварской.

— Дима, к тебе пришли, — постучав в темный дуб, сказала горничная и распахнула дверь. Солнце ударило Никоненко в глаза так, что пришлось на секунду зажмуриться.

— Спасибо, Люся, — где-то внутри этого света произнес бархатный голос, — ты теперь нам чаю подай.

— Желаете чаю? — спросила Люся, пропуская капитана в комнату. — Или, может быть, кофе?

— Чаю, — пробормотал Никоненко.

— Сахар? Лимон? Молоко?

— С сахаром и с лимоном, — сказал он тоном ломового извозчика, которого “потчуют за услугу”.

— Может быть, подать бутерброды?

— Подай что хочешь. Не обращайте на нее внимания. Она привыкла нас кормить и считает, что все, кто приходит, являются именно поесть.

Из солнечного света материализовался молодой красавец, и Никоненко моментально понял, почему Мария Суркова, не слушая свою подругу, таскалась на него смотреть.

Он был хорош.

Не американской киношной красотой, где все одинаково красивое — и задницы, и лица, — а красотой настоящей, очень мужской и в то же время очень одухотворенной. У Дмитрия Лазаренко было тонкое лицо, породистый нос, веселые глаза, пшеничные чистые и густые волосы. В плечах, как положено, косая сажень.

Федор очень на него похож, подумал капитан отстранение.

— Садитесь, — предложил Лазаренко и даже несколько подвинул кресло в сторону капитана, — чем могу быть вам полезен? В прошлый раз со мной, по-моему, другой…

— Так и есть, так и есть, — заговорил Никоненко, вытаскивая на свет Федора Ивановича Анискина, — в тот раз — один, в этот раз — другой.

— Не нашли? — спросил Дмитрий Степанович, расслабляясь от подхалимского капитанского тона.

— Не нашли, — сокрушенно вздохнул “Анискин” и даже посмотрел виновато. — Потому и пришли к вам за помощью, уважаемый Дмитрий Степанович.

— Да чем же я могу…

— Очень, очень даже многим, — затарахтел лже-Анискин, — вы художник, а у художников потрясающее внимание к деталям! И наблюдательность! И умение замечать мелочи! Вот например… Например, кто стоял у ворот, когда вы выходили из школы?

— Сидорин стоял, — принимая мяч, отозвался Димочка. Глаза у него стали еще веселее. — Дина стояла. Женька Первушин мелькнул. Еще кто-то стоял, из параллельного класса, я точно не помню. Кроме того, я их не всех знаю.