Глубокое озеро Чар

Незнакомая речь полилась в мои уши каким-то нескончаемым потоком, и я, превозмогая боль, почти на физическом уровне ощутила, как она наматывается на мои извилины. Прошло несколько минут полубессознательного состояния, и я вдруг отчётливо поняла, что понимаю все слова, которые произносили покупатели и продавцы.

- Ну, как? - шепнула Лолита. - Просочилось в мозги-то?

- Ага... - я даже улыбнулась. - Это удивительно!

- Обычное колдовство. Самое слабенькое, - смущённо протянула Лолита. - Но хорошее. Стоящее.

- О, мамма мия! - воскликнула Яшка с придурковатой улыбкой. - Похоже, я и идиш знаю!

- Что?

- И́диш — еврейский язык германской группы, исторически основной язык ашкеназов, на котором в начале XX века говорило около 11 млн евреев по всему миру... - принялась объяснять подруга, но я прервала её:

- Откуда?

- А за дальним столиком евреи сидят! Подойди, послушай!

Я метнулась туда, переживая, что Яшка окажется грамотней, и сразу почувствовала, как и этот язык проникает в мой мозг. Я становилась полиглотом.

Лолита сияла, наслаждаясь своей работой, и даже угостила нас сладостями, которые мы съели в один присест, что вызвало у неё целую гамму чувств: от изумления до горьких вздохов. Она, видимо, переживала за своих внуков. Может, думала, что мы их слопаем, как эти сладости?

Янина Сергеевна с сожалением посмотрела на свою пустую тарелку и вздохнула. Моя мелкая подруга могла переварить подшипник и тут же забыть о нем.

Мы вернулись домой под ласковым, весенним дождиком и, заверив Лолиту, что сразу как разберем вещи и примем душ, присоединимся к ней за обедом, отправились в свои комнаты.

Весь путь, от холла до мрачной лестницы, ведущей на третий этаж, Яшка старательно избегала углов и вздрагивала при малейшем шорохе.

Я её отлично понимала - дом давил своей громадой, мрачностью и населяющими его существами. Пусть даже невидимыми, но так явственно ощутимыми, что по телу пробегали волны озноба."

"Шкафы пахли сыростью, словно в доме не топили долгое время, и я распахнула дверцы, чтобы проветрить эти тёмные внутренности. Одежду пока вешать туда не хотелось.

Я нашла халат в своём чемодане и пошла в ванную, которая была очень чистой и сияющей, с большим окном, выходящим в сад, за которым вилась лента реки. Это окно смущало меня невероятно. В него, конечно, трудно было разглядеть что-либо, но было неуютно, и я даже попыталась прикрыть его полотенцем, но у меня ничего не вышло. Плюнув на эти неприятные ощущения, я разделась и встала под горячие струи, наслаждаясь от того, что, наконец, удалось смыть с себя тяжесть нашего путешествия.

Выйдя из душа, я потянулась к полотенцу, которое положила на край ванны, и с удивлением заметила, что его там нет.