Ответный темперамент

Ольга объяснила, что идут они в противоположную от театра сторону и надо им сейчас вернуться на квартал обратно, а потом свернуть вот туда… Поблагодарив, женщины пошли в указанном направлении.

– Вот уже если не знаешь, то не знаешь, – сказала на ходу одна из них.

– Да, это уж точно, – подтвердила вторая. – Когда не знаешь, то вот всегда и выходит.

И какой смысл был в этом обмене мнениями?"

"Так что разговор о лекарстве от давления можно было не считать образцом бессмысленности, это Ольга понимала. Но зачем она ведет с Андреем этот и другие разговоры, было ей все-таки непонятно. Хотя не так уж непонятно это ей было…

Она дорожила равновесием, которое установилось между ними в последний месяц. Потому что жизнь вне равновесия, хотя бы вот такого, непрочного, была полна пугающих провалов и пустот, и жить такой жизнью она не могла.

Вернулся ее муж с Бали или нет, Ольга не знала несколько недель, после того как, по ее предположениям, он уже должен был вернуться. Он не звонил, не приходил, и лишь по косвенным признакам – по тому, например, что никто не звонил с его факультета с вопросом, куда подевался Андрей Андреевич, – Ольга могла догадываться, что он уже в Москве.

Потом, придя однажды вечером домой, она обнаружила, что Андрей забрал свои вещи – одежду, обувь, ноутбук, папки из письменного стола. Вот тогда, глядя на пустые вешалки, ящики и полки, она и подумала в первый раз о провалах и пустотах, которыми зияет теперь ее жизнь.

Думать об этом было не просто тяжело, а невыносимо.

И приметы таких провалов и пустот встречались ей постоянно, на каждом шагу, никуда от них было не деться.

Во дворе тавельцевского дома вовсю зеленели деревья – те самые, которые они с Андреем привезли из леса и посадили поздней осенью. Принялись все – и дубок посередине двора, и липа с кленом под окнами дома, и береза. Они весело шумели молодыми листьями, но шум их казался Ольге унылым.

Она вспоминала, как они с Андреем сажали эти деревья. Свой ужас из-за тогдашней влюбленности вспоминала, и невозможность разрушить все, что она считала основой и сутью жизни, и стыд перед мужем, и жалость к тому, что она тогда принимала за его наивность – наивность честного человека… Теперь-то она понимала, почему Андрей тогда разговаривал с нею так сухо, почему так внимательно присматривался к ее взгляду и прислушивался к ее интонациям: он просто боялся, что она догадается о его новой жизни, об этой его Белоснежке с шубками и оладушками, а того, что происходило с ней самой, просто не замечал – это уже было ему безразлично.

Но как бы там ни было, а деревья, которые они в тот день посадили и которые зеленели теперь так молодо и радостно, казались ей после расставания с ним метками уныния и пустоты.