Оттенки страсти

Чем немало озадачила герцога, не предполагавшего, что они уже перешли к такой стадии фамильярности. Во всяком случае, до сего дня он обращался к ней исключительно как к «миссис Фицстенли». – Тебя просто невозможно никуда вытащить.

– Мне очень жаль! – улыбнулся он. Улыбка получилась милой, но не обещала никакого интимного продолжения.

– Только представь, каково мне здесь коротать время в одиночестве, а ты после ужина сразу же исчезаешь у себя!

Нежный голосок Инны предательски дрогнул. Питер даже испугался, что она сейчас расплачется. Этого еще не хватало! Пусть говорит, в чем дело, и уходит, подумал он с некоторым раздражением

– Но я прощаю тебя! – интонация снова неуловимо изменилась. Скорее всего, раздражение, блеснувшее в глазах Питера, не осталось незамеченным. – Здесь так уютно! Почти как дома. Особенно после шума и гама, которые царят внизу. Я с удовольствием посижу с тобой в этой благодатной тишине. Что же ты стоишь? Садись! Устраивайся поудобнее! – Инна похлопала по спинке стула, стоявшего рядом. Вот и еще один удобный случай помахать перед ним своими беленькими ручками с накрашенными ярким лаком ноготками.

Питер устало опустился на стул. Интересно, от кого же эти письма, рассеянно подумал он. Да и новости в вечерних газетах были куда интереснее предстоящего тет-а-тет. Последовала короткая пауза. Но вот Инна придвинулась ближе и склонила головку, попутно еще более оголив плечо и явив взору некоторую часть груди, умело задрапированной тонкой тканью. Она взяла его за руку и нежно пожала ее.

– Если бы ты знал, как я дорожу нашей дружбой! – начала она прочувствованным тоном. Она говорила так тихо, что Питеру пришлось еще более наклониться над ней, чтобы расслышать ее слова. – Когда мы познакомились, я переживала очень сложный момент. Я окончательно разочаровалась в мужчинах. Устала от их бесстыдства, от их грубости, граничащей порой с откровенным скотством. Моя вера в благородство была попрана, мои добрые чувства поруганы. Вся моя жизнь лежала в руинах! – Инна сделала глубокий вздох, похожий на всхлип. Эту роль она знала назубок, а потому случайных сбоев не предвиделось. – И вдруг среди этого страшного одиночества появляешься ты! Ах, Питер! Это ведь ты спас меня от отчаяния. Можно сказать, ты спас меня от самой себя. Ведь чем была моя жизнь до тебя? Унылым прозябанием, которое куда хуже смерти. Боюсь, мне никогда не отблагодарить тебя за все, что ты для меня сделал. Ты подарил мне новую жизнь, вдохнул новые надежды. Но все это я готова отдать, пожертвовать всем ради тебя и твоего благополучия! – Голос ее снова дрогнул, и на свет был извлечен лоскуток батиста, отделанный кружевами, который театральным жестом был поднесен к глазам.

Так, свою часть пьесы она отыграла достойно.