Отпусти - это всего лишь слово (СИ)

- Не хочешь, как хочешь, - спокойно ответила она и отвернулась, покидая класс.

   - Приглашение остаётся в силе. А для тебя в особенности, лапусик.

   Девушка наклонилась ко мне, выдыхая почти в губы, и провела маникюром по моментально покрасневшей щеке. У меня разве что в штаны не потекло.

   В руках Сани с отчётливым хрустом сломался карандаш. 

- Фуууу!- завыл Лён, но мне кажется, он завидовал. 

- Заткнись! - Я размахнувшись двинул ему в челюсть, но не смог попасть, потому что сзади меня придержал Зидан. - Вы уроды, бля! Нельзя так с девочками... 

И тогда Саня повернувшись сказал эти слова. 

- Есть люди, которые не стоят внимания, Никитос. 

Мне кажется, наш Саня был каким - то "не от мира сего". Очень умным, просветлённым что - ли. Но мне ли судить о чужих тараканах? Я сам по жизни считался ударенным во всю голову.

Так вот, о чём я. В нашем классе, Дёму Кирсана не тронули.

Сан приказал не пачкаться об него.

Но это отношение: насмешки, тайные и явные, пренебрежительное неуважение, вечное обращение к Дёме как к недочеловеку, какой - то гнили или швали. Оно запомнилось мне на всю жизнь. Оно было негласным, но очень ядовитым, тлетворным. Ощущение, что Дёма был грязным, несмотря на то, что мылся он наверное по два раза в день, в то время как мы красавцы, дай бог знакомились с ванной раз в неделю. Настоящий мужчина не должен мыться и смывать своё счастье.

   В общем, когда я ощутил, где меня трогает Вольх, мне стало противно. И возбуждение как рукой сняло. Я ёбнул ему коленом, вывернулся и...

Я обозвал его пидором.

Я назвал Вольха гомиком, а у самого стояло так, что было даже смешно, если бы не было противно. Крепко так стояло. Чётко. До боли. 

И сам я себе казался противным в эту секунду. От того, что отталкиваю, то, что находиться выше моего понимания. Нечто, что нельзя вместить в это грязное оскорбительное слово. "Пидор".

   Я отталкивал что - то очень большое...Самое паскудное заключалось в том, что я это понимал. Что это не секс. Не желание подрочить. Я понимал, что делаю Вольху больно. И нельзя было, по человечески, ни в коем случае нельзя было говорить такое, светлому взгляду который подарили мне, уроду и отморозку.

Я вывернулся, торопливо натягивая штаны. Трусы сбились и резинка давила на задницу и стоящий торчком член, который в отличие от меня оказался более честным. А Вольх сидел окаменевший, одеревеневший, смотрел. А потом когда я матерясь доскакал до двери, он поднялся. 

Боже, это напоминало волну. Чужая человеческая энергетика, давящая, убивающая, Вольх начал подниматься, и в этом было что - то очень страшное, неотвратимое.

   Я даже не знаю, с чего я так испугался. Но я испугался до дрожи в коленях, буквально присел от страха, ощущая чужое желание убить. 

Тогда я не знал, чем занимается Вольх. По сути, я ничего о нём не знал.