Капля духов в открытую рану

Она полюбила этот инструмент какой-то поздней любовью седого монаха, заметившего из оконца своей кельи юную молочницу с босыми ногами. Она выходила из своего тела всякий раз, когда Никуся опускала смычок на струны и издавала рыдающее крещендо, «ля» или «ми» на одноименных струнах. Пока Константин Петрович учил ее только извлекать звук, и она делала это медитативно. И, как казалось Асе, крайне мудро.

– У девочки странный талант, – поделился с ней Костик. – Она абсолютно неритмична, совершенно не способна интонировать, но… как она умеет плакать, как умеет передавать печаль! Мне и самому интересно, что из этого выйдет."

"У Костика с Никой сложился необъяснимый тандем. Они могли долго смотреть друг другу в глаза, могли мычать, могли водить рукой в воздухе, гладя несуществующего зверя, могли смеяться, а могли просто молча сидеть и смотреть в окно на осень, меняющую потертый дешевенький пуховик на роскошь светлого соболя.

– Что чувствуешь? – спрашивал ее Костик.

– Запах канифоли, – отвечала она бесхитростно.

– А еще?

– Меняется время.

– Что грядет?

– Зима.

– Зимой на вокзале очень холодно, – вздыхал Костик.

– Ты кого-то встречаешь на вокзале? – в такие минуты Ника обращалась к Константину Петровичу на «ты», к его изумлению, это было приятно.

– Встречаю смерть.

– Ты видел ее в лицо?

– Пока нет.

– Как думаешь, она страшная?

– Не знаю. Думаю, она красивая.

– Сыграй про нее, пожалуйста.

Костик брал инструмент и восхитительным звуком играл свою версию смерти. Ника облокачивалась на закрытое пианино и засыпала.

– Как он сдаст первые экзамены? Он же ничему их не учит, – возмущалась в коридоре учительница по хору Вера Павловна. – Не продержится он у нас, закроют виолончельный класс.

Ася топталась за дверью с двумя пакетами «Дикси» в руках, дожидаясь конца урока и понимая, что Ника снова витала в облаках.

– Вера Ивановна, а почему Нику от хора освободили? – заискивающе спросила Ася.

– Как фамилия?

– Нехорошева.

Хористка подняла на Асю негодующую бровь.

– Да у нее вообще нет ни слуха, ни голоса. Ни-ка-ко-го! Как вас только в школу приняли? – Вера Павловна презрительно окинула Асю с головы до ног. – Где-то я вас раньше видела, мамочка…

Асю узнавали все реже и реже. Будучи все детство звенящей отличницей, сейчас она стала понимать обреченные взгляды мам ее непутевых ровесников. Никусины учителя отчитывали ее, выговаривали, угрожали наказанием, исключением из школы, обвиняли, бичевали. За всеми их словами стоял упрек: «Ну что же ты, мамаша! С кем же спуталась, как же ты вырастила такого ребенка!» Нехорошев в воспитание Ники не вмешивался.