Отец лучшей подруги

Я лежу перед ним с разведенными ногами и, пусть на мне все еще есть джинсы, но его пальцы сейчас во мне, творят невообразимое и бесстыдное. Уже, наверное, можно перестать ходить вокруг да около?

— Даже если ты сам никогда мне не признаешься?... — выдыхаю я, поддаваясь к нему бедрами.

Страх, поселенный в сердце Оксаной, все-таки вырывается наружу.

При этом я все равно двигаюсь сама, едва уловимо трусь о его пальцы, стараясь не упустить отголоски прерванного наслаждения, потому что Платон, замерев, останавливается полностью.

И вдруг отводит в сторону свои глаза, хотя еще мгновение назад пожирал меня целиком.

Рука, на которую он опирался, подводит его. Или он делает это специально, чтобы избежать ответа, не знаю… Но Платон едва не падает на меня сверху. В последний момент успевает опереться на локоть, а потом быстро сгребает меня за плечи и целует.

— Не забегай вперед… — быстро шепчет он. — Просто скажи сейчас, что останешься…

Его пальцы приходят в движение. Он ласкает меня быстро, точно зная, как добиться лучших результатов, не причиняя при этом боли.

Острое наслаждение взмывает к горлу. Кровь в венах превращается в раскаленную лаву, которая проносится по телу, сжигая остатки надежды.

Она была права…

Он никогда мне не признается.

Оксане что-то известно, чего до сих пор не знаю я. Может быть, когда они были вместе, он четко обозначил свою позицию. С него станется… А со мной… Что с меня, влюбленной дурочки, взять? Я ведь согласна на все ради него, и он это уже знает.

Всхлипываю, глотая воздух.

Стискиваю бедра, сжимая его руку, но он все равно сильнее. И не замедляется ни на йоту. Вторит движениям языка, воспламеняя, сжигая и уничтожая остатки самообладания. Гордости. Здравого смысла.

Моей любви хватит на двоих?

И так ли нужны эти глупые слова, если он будет рядом?

Я столько лет молчала, но все равно получила свое. Вот он, подсвеченный фейерверками финиш, за которым у меня может быть все, о чем я мечтала.

Платон заглушает мой стон поцелуем, продолжая своими руками возносить меня все выше и выше. Обещает языком тела то, что никогда не произнесет ради меня вслух.

И мне должно быть этого достаточно. Ведь с ним я могу быть только на его условиях.

— Лея, мне нужен ответ...

— Да… Да!... ДА! — кричу я в полную силу, совершенно позабыв о том, что мы все еще в больнице.

В одной из палат с незапертой дверью, где у меня от силы удовольствия даже пальцы на ногах поджимаются, а потолок принимается вращаться.

А на глазах опять слезы.

Глава 41

— Уже можно открыть глаза? — спрашиваю, поерзав на сидении.

— Не-а, — по голосу чувствую, что Платон улыбается. — Еще не приехали.

Меня отбрасывает в сторону, а звук шин меняется. Вместо асфальта, похоже, свернув, машина теперь едет по гравию.