Отбор для дракона (СИ)

Может, когда-нибудь это приестся, но пока каждый полет заставлял сердце колотиться от восторга.

«А мог бы сейчас лететь с ней», – буркнул Эрвин.

«Не начинай».

Он сложил крылья, устремившись к земле, упиваясь иллюзией опасности. Память – не то благословение, не то проклятие – нарисовала перед внутренним взором не эту землю – мирную, спокойную, – а выжженную, безжизненную. Тела, тела, кровь, теперь ясно видимая, потому что до земли осталось совсем немного. Крылья уже не держат, но страха нет – лишь обреченное спокойствие и осознание выполненного долга. Он спас тех, кого должен спасти, сын будет жить и…

«Очнись!»

Он взмахнул крыльями, описав крутую дугу, снова взмыл над землей. Последний полет его отца. Воспоминание, без которого император вполне мог бы обойтись – и все же не отдал бы его ни за какие сокровища. Ведь это означало, что его отец в каком-то смысле до сих пор жив и будет жить вечно. В нем самом, в его детях и детях его детей. И он сам в каком-то смысле будет жить вечно.

«А можешь и не в каком-то смысле».

Он досадливо рыкнул, описал круг над лесом и устремился к морю. Снова набрав высоту, камнем рухнул в воду – утром местные будут рассказывать, что морские духи грохотали ночью, играя. Позволил воде принять себя, останавливая падение, а потом – вытолкнуть вверх, к воздуху, который нужен даже драконам.

Новый всплеск. Волны стекают по чешуе, короткий миг превращения, и вот уже человек лежит на воде, раскинув руки, смотрит в небо и смеется, сам не зная чему; просто от радости бытия. Он разрешил себе поплескаться вволю – Эрвин тоже любил воду, – неторопливо доплыть почти до самого берега. Дно здесь круто уходило вниз, дюжина шагов от полосы прибоя – и взрослого мужчину скроет с головой. Когда до берега оставался еще десяток ярдов, он обернулся: лапы уверенно встали на дно, оттолкнулись. Опять расправились крылья, он воспарил и устремился к столице.

Он приземлился на площади перед дворцом, которую всегда держали свободной на подобный случай. Миг – и снова ощутил себя человеком, стоящим на одном колене и упирающимся в землю руками. Прежде чем распрямиться, создал иллюзию одежды. Простые темные штаны, рубаха, темный же камзол без украшений. Стражники, конечно, мужчины, но негоже императору разгуливать в чем мать родила. Явить свой истинный облик он не опасался – его надежно удерживала серьга, золотое колечко, продетое в ухо.

Император миновал ограду, двинулся по садовой дорожке, замедляя шаг. Тоска, развеявшаяся, как ему казалось, без следа, вернулась снова. Он покопался в себе, остановился, пораженный осознанием. Это были не его чувства!

«Догадался наконец!»"

"Он ругнулся про себя.