Евангелие от Палача

Вечный растворитель забот наших – дорогая моя водочка, зерновая-дровяная-керосиновая! – Работа как работа, – веско заметил Ковшук.

– У тебя нешто лучше? – Нисколечко, Сема, – искренне согласился я. – Понимаешь, перебои в жизни наступают. Вера в себя уходит… – Это не правильно, нехорошо это, – махнул бледными брылами щек Семен. – После пятидесяти человек себя уважать обязан. В молодости надеешься добрать с годами. А в полтинник – или уважай себя, или пошел на хрен…

– Сень, а скажи мне по дружбе: ты себя за что уважаешь? – За все, – просто и уверенно сказал Ковшук. – За то, что выжил. Ты знаешь, где я родился?

– Знаю, где-то в Сибири, – кивнул я и, будто невзначай, напомнил:

– Я же твое личное дело читал.

– Читать-то читал, – разомкнул твердую ротовую щель Ковшук – Да ведь не я тебя интересовал, и что там есть обо мне. А родился я на острове Сахалине, в заливе Терпения, в городке Паранайске. Вот я здесь с тобой, а земляки мои, параноики, все еще сидят на берегу океана, дикость и нужду терпят, погоды ждут. Как же мне не уважать себя? Друг мой Семен не уважал своих земляков-параноиков, у них не было его профессионального таланта. – Мы с тобой. Паша, люди очень разные, тебе понять меня трудно. Ты всю жизнь на кураж упертый был, тебе понт нужен, игра, риск, хитрые пакости, азарт, гонка. А мне все это без надобности. Мне нормальная жизнь нужна была – я за семь колен натерпелся в заливе Терпения. И параноиком быть не хотел… Может быть, он и не врет. Может, он не хотел быть и опричником?

– Ты пойми. Паш, мне такая жизнь, как у тебя, и задаром не нужна. Это ты всегда около главных командиров крутился, ты с одной жопой на семь ярмарок поспел, всегда ты около денег и всегда в долгу, всегда ты на двух бабах женат да три в чужих койках лежат. А мне это ни к чему!

– А что тебе надо? – Спокойного достатку. Чтобы никто не трогал меня. Я начал служить лет на десять раньше тебя, а теперь я – разжалованный майор, а ты – полкан в папахе, в генералы только случаем не выскочил… – И что? – То, что ты и дальше упираешься, еще чего-то достигаешь, а мне все прошлое не нужно.

Кабы меня сорок лет назад взяли сюда швейцаром, разве стал бы я резать"" людишек? Ни в жисть! Но по-другому не получалось. Вот и кончал их – не в злобе же дело. Я ведь их и не знал. Он сидел против меня, сложив на животе огромные руки утопленника и вид у него был утомленный, мирный, привычно озабоченный. Наверное, так же сидел его отец, рассуждал о скудных видах на рожь в их трудной неродящей землице на берегу залива Терпения.